Автор
Комбат шагал по украшенным московским витринам, оживленные краски и блестящие предметы притягивали его взгляд. В воздухе царила атмосфера юмористического праздника, где сердца из фольги целовались с голубями, придавая улицам особую свежесть и жизненную энергию. Романтическое настроение несли в себе каждый дом и каждый магазин, готовый поделиться своей частью веселья и позитива....
— Они будут здесь до выяснения обстоятельств, — отрезал Комбат, делая акцент на «здесь». — Сергей в зале на полу поспит. Сам и охранять буду, и к врачу отведу…
— Тебе виднее, Боря. А толкового доктора я пришлю, — не стал спорить полковник. — Есть в нашем ведомстве один кудесник. С виду неприметный, как библиотекарь на пенсии. А как в глаза заглянет да соответствующим препаратом закрепит — чудеса с людьми случаются!
— Невысокий, лысоватый, костюм в дурацкую коричневую полоску? — поинтересовался Рублев.
— Есть такой костюм, и лысину не зачесывает, — согласился Бахрушин.
— Крыса он, Леонид Васильевич. Мертвая крыса. Неужели, кроме ваших Франкенштейнов, других врачей в Москве не найдется?
— Других я не знаю, — констатировал Бахрушин. — Пора мне, ребята. Держитесь!
Кажется, он хотел добавить что-то еще, но из комнаты вдруг раздался пронзительный детский крик.
Оторопевшая Танюша замерла с телевизионным пультом в руке, Сережа не донес до рта бутерброд… Кричал Петя.
— Голос! — сообразил Подберезский.
"— По Discovery больного показывали, из далекой страны, всего в пупырышках! — забормотала Танечка.
— Циркового актера из Индонезии, там целая труппа выступала с изуродованными лицами. Сейчас запретили этот цирк, — добавил Сережа.
— Я их знаю, — внятно произнес Петя. — У папы много фотокарточек, и в компьютере лица есть. Он про них изучает — как таких же делать и еще страшнее.
— Говори, сынок, рассказывай! — попросила Алена. Столько боли и горечи было в этой просьбе, что никто не решился остановить ее.
— Я черта в лесу встретил, а папа его застрелил. Маленький черт, и живот, как у девчонки. Я потом его фотокарточки видел у папы, когда он мне усы рисовал. Посмотрит и рисует, еще посмотрит — снова рисует. Каждый день почти.
— Какой черт, Петр? — в напряженной тишине вопрос Бахрушина прозвучал, как выстрел.
— Страшный. Еще страшнее тех, что из телевизора. Тетя Марина его лицо положит рядом с этими и говорит: твои ужаснее. Папа радуется.
— А ты? — не выдержала Танюша.
— Я смотрю, но мне никто не нравится. Тетя Марина тогда смешит меня, берет фломастер и разрисовывает. И щеки, и живот, и на ладошках полоски. Говорит — ты самый лучший будешь.
Рублев сжал зубы и кулаки, полковник нахмурился. Раздался глухой звук, все обернулись.
