Мыслями она перенеслась в дом на Нейболт-стрит, где Билл отдал ей свою футболку. Она знала, как выпирают ее груди под тонкой хлопчатобумажной тканью, но брошенные вскользь взгляды мальчишек ее не смущали; они казались совершенно естественными. А взгляд Билла – более чем естественным, теплым и желанным. Пусть даже и опасным.
Теперь же она ощущала вину, смешанную с ужасом. Так ли не прав ее отец? Разве не приходили к ней
(ты была их потаскушкой)
такие мысли? Дурные мысли? Те самые, о которых он говорил?
«Это не то же самое! Это не то же самое, как и
(ты была их потаскушкой)
взгляд, которым он сейчас смотрит на меня! Не то же самое!»
Она заправила блузку в джинсы.
– Бевви?
– Папочка, мы просто играли, вот и все. Мы играли… Мы… не делали ничего такого… ничего плохого. Мы…
– Я видел, как ты курила, – повторил он, шагнув к ней. Его взгляд скользнул по груди и узким, еще не округлившимся бедрам. Он заговорил нараспев, высоким голосом школьника, который напугал ее еще больше: – Девочка, которая жует жвачку, будет курить! Девочка, которая курит, будет пить! И девочка, которая пьет, все знают, что будет делать такая девочка!
– Я НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЛА! – закричала она, когда его руки легли ей на плечи. Он не сжимал их, не причинял ей боли. Руки были нежными. И почему-то это напугало Беверли больше всего.
– Беверли, – он говорил с неоспоримой, безумной логикой одержимого, – я видел тебя с мальчиками. Теперь ты хочешь сказать мне, что девочка делает с мальчиками в тех зарослях рядом со свалкой совсем не то, что девочка обычно делает, лежа на спине?"
"– Отстань от меня! – крикнула Беверли. Злость вырвалась из глубокой скважины, о существовании которой она не подозревала. Злость сине-желтым пламенем вспыхнула в голове. Мешала думать. Все те разы, когда он пугал ее; все те разы, когда он стыдил; все те разы, когда он причинял боль. – Просто отстань от меня!
– Не смей так говорить с папочкой. – В его голосе слышалось удивление.
– Я не делала того, о чем ты говоришь! Никогда не делала!
– Может, и нет. Может – да. Я собираюсь проверить и убедиться. Я знаю как. Снимай штаны.
– Нет.
Его глаза широко раскрылись, обнажив желтоватые белки вокруг темно-синих радужек.
– Что ты сказала?
– Я сказала – нет. – Он смотрел ей в глаза и, возможно, увидел ревущую в них злость, яркий факел бунта. – Кто тебе сказал?
– Бевви…
– Кто тебе сказал, что мы там играем? Незнакомец? Мужчина, одетый в оранжевое и серебристое? В перчатках? Он выглядел как клоун, пусть даже он и не клоун? Как его звали?
– Бевви, тебе лучше остановиться…
– Нет, это тебе лучше остановиться.
Он взмахнул рукой, не открытой ладонью, а сжатым кулаком, с тем, чтобы врезать так врезать. Бевви присела. Кулак просвистел у нее над головой и ударил в стену.