Грейс посмотрела на Хэтти, чувствуя себя так, будто ей дали слишком маленькую порцию настойки опия, и вместо того, чтобы уснуть, она галлюцинирует.
Уит что-то раздраженно буркнул.
Хэтти махнула рукой.
– Он ведь хотел найти меня и предупредить. Чтобы я не пострадала. Ко второму взрыву он непричастен. К тому, что ранил меня и других. Это нам известно.
– И что? Похвалим его за то, что не он зажег спичку? – спросил Уит. – За то, что не выстрелил из пистолета? Намерение не спасло бы тебя, если бы ты…
Хэтти легко чмокнула его в щеку.
– Да, любимый. Но я не погибла.
– И что же, мы простим его просто за то, что ты выжила?
– Не думаю, что он остался безнаказанным, а ты? – сказала Грейс.
– Черт, нет, – отрезал Девон. – Но я бы запер его в ледовом хранилище на десяток-другой лет. Охладил бы свой пыл!
«Они сказали, что ты умерла».
Девон взглянул на Уита, и она увидела, что ответ был для них очевиден. Поняла это, потому что так ответила бы и она сама.
– Я бы сжег Мейфэр дотла, лишь бы добраться до него.
– Мы трое, крещеные в отмщении.
– Нет, – тихо сказал Уит. – Мы четверо.
Девон негромко выругался и посмотрел на дочь, радостно пускавшую слюни ему на рукав.
– Несмотря на все невзгоды, мы оказались счастливчиками. У меня есть Фелисити и Хелена – и Гарден. Бизнес. – Он коротко взглянул на Грейс. – И ты, я полагаю.
– Право же, это слишком лестно, – улыбнулась Грейс.
Он сверкнул улыбкой и спросил:
– Но что получил он? Имение? Дом в Мейфэре? Титул и почести, которые к нему прилагаются? И воспоминания.
– У нас тоже есть воспоминания, – уточнила Грейс.
– Да, но наши воспоминания питают собой настоящее. – Он помолчал. – Нас троих. Взрослых. Изменившихся. Выживших. А что есть у него, кроме одиночества и сожалений?
– Не знаю, – негромко произнесла Грейс.
– Не имеет значения, ведь то, что есть у него, это ерунда. Вопрос в том, что есть у тебя, Грейси.
Она покачала головой.
– Все то же, что и у вас.
Уит опять что-то буркнул, а потом:
– Потому что мои ребра срослись. И лицо Дьявола зажило. И прочие раны… – Он протянул руку к Хэтти, и ее ладошка тотчас же скользнула в его лапищу. – Мы зализали свои раны. А ты… твои раны исцелению не подлежат.
«Он разбил ей сердце».
Она возненавидела каждое произнесенное им слово – за правду; ее бесило, что Уит, такой немногословный, всегда зрил в корень.
– Ты мне больше нравишься, когда молчишь.
– Я люблю, – защищаясь, сказала она. Братья переглянулись, и она воскликнула: – Люблю! Против воли я люблю вас обоих.
