В черной сцене ментальной войны, его собеседник замечает необычную остроту момента. Величество уже отстранило допрос до самой встречи, но он не мог стерпеть этого риска. Теперь же Латкари готовится к новому расследованию, и снова он встает на пути сомнительных провалов. Его жизнь – это удел безусловной преданности и постоянного обучения противникам будущих угроз....
— Да, спускайте, а то так страшно хлопает, ровно вороньи крылья над могилой… — звонким колокольчиком прозвенел голос Аллариссы, и тут же протянул в яростном шипении Мукри:
— Тихо, вот девчонка дурная! Голосок точно у медной боцманской дудки — такой же звонкий и громкий! Над водой звук за долгие лиги разносится!
Осекшись на полуслове, девушка замолчала, зато вмешался ее защитник:
— Ты язычок-то укороти, — почти шепотом посоветовал пирату Рикар. Здоровяк заметно охладел в своих отцовских чувствах после заявления Аллариссы о желании покинуть поселение, но заботу о ней по-прежнему проявлял.
— Все успокойтесь и затихните, — вмешался я, зло сверкнув светящимися многогранными ледяными кристаллами, что с недавних пор заменяли мне глаза. — Снять парус, весла в воду и грести всем. Ниргал, ты оставайся в центре рядом со мной и не дергайся. Не хватало еще плот опрокинуть.
С тихим плеском обмотанные тряпками весла опустились в воду, и плот медленно направился к темной кромке берега. Заграс — еще один морской волк, отобранный Мукри в наш отряд, спешно спускал парус, стараясь производить как можно меньше шума.
— Господин, — прошептал здоровяк, в чьих ручищах весло казалось игрушечным. — Вы в сторону корабля поменьше бы глядели, а то глаза словно фонари светятся. Да и на берег не смотрите, там тоже стражи не дремлют.
— Тут ты прав, — отозвался я, поспешно прикрывая сияющие глаза закованной в стальную перчатку ладонью и опуская лицо к бревнам плота.
После перенесенных нами передряг в руинах Твердыни глаза стали светиться еще ярче, а свисающие с моих плеч ледяные щупальца ярко светились в магическом зрении, переливаясь всеми оттенками синего.
— Можно глаза тряпка завязать, — пропыхтел Тикса, наваливаясь на весло.
— Лучше себе рот завяжи, — посоветовал горюющий по утраченному топору здоровяк, и Тикса обиженно замолк.
Разговор не утих, просто стал почти неслышным, но я не прислушивался. По-прежнему прикрывая пылающие синим светом глаза, я сквозь пальцы всматривался в медленно, но верно надвигающуюся на нас темную кромку берега.
