Автор
Парень, сгоревший в ядерном взрыве, возвращается в 1993 год четырнадцатилетним подростком, сохраняя опыт взрослого. Он не может изменить историю в масштабе страны, но способен менять судьбы людей вокруг себя, постепенно понимая истинную природу реальности.
Теперь же на помощь пришел опыт взрослого, я понимал, что передо мной не оголодавший сексомонстр-педофил, а женщина, попавшая в неловкую ситуацию. Потому я скользнул в ванную, схватил дедов халат и протянул ей, говоря чужим голосом:
— Ничего. Бывает.
Хрена се — бывает!
С ловкостью паучихи, плетущей кокон, она попыталась завернуться в халат, но он не сошелся на груди, и она прижала его руками, попятилась, бормоча:
— Извини… Как неловко-то! Голос-то как похож… Прости, мальчик! Внук… Шеф рассказывал, да…
— Ничего, — буркнул я, сосредоточив внимание на обручальном кольце.
Она исчезла из вида — пошла одеваться. Я прикрыл дверь, чтобы не смущать ее еще больше, но стоило закрыть глаза или моргнуть, как из темноты выскакивала необъятная грудь с сосками чуть меньше блюдца. И представлялся дед. Дед-то у меня — шалун тот еще! Игры, вон, у них какие. Это по моим меркам тетка старая, а для него она — еще ничего молодка.
В кухне я брякнулся на табурет, плеснул воды из чайника и выпил залпом. Вот так номер! И что теперь делать? Тетке-то неловко. Она хоть немного одетая, а могло быть хуже, и поза могла быть более фривольной.
Что бы я ни сделал, это только усугубит ситуацию."
"Царевна-лягушка… нет, лягушка-королевна… лягушка-шальная-императрица решила за меня. Одевшись, она просто выскользнула из комнаты, не попрощавшись.
Как хоть ее зовут? Вдруг она у него не одна? Я представил, как это выглядело со стороны: голая бабища кидается на зазевавшегося подростка, как паучиха — на жертву, хватает и волочет в логово. Пацан молит о пощаде и вырывается — и сложился пополам от смеха.
Хохотал так, что упал с табурета на пол, притянул колени к животу и корчился в конвульсиях.
Насмеяться мне не дал тревожно зазвонивший телефон. Я снял трубку и выдохнул:
— Да!
Это была мама, говорила она назидательно-печальным тоном:
— Павлик, как ты мог!
— Я по-другому не мог, ма, — ответил я, враз успокаиваясь.
— Никому ничего не сказал, сбежал, как вор!
— Кроме меня, некому помочь деду. Да и ты меня все равно бы не отпустила, только психовала бы зря.
— Ты — несовершеннолетний! — ринулась в атаку она. — И пока ты находишься на моем иждивении, должен делать, как говорят!
— Про иждивение подробнее, пожалуйста, — осадил ее я и подумал, как же удобно пользоваться шаблонами, ничего придумывать не надо: подросток-иждивение-обязан, только конкретно в этой цепочке связующее звено — слабое. Точнее, его вообще нет.
