Автор
Игорь, встревоженный взглядом его матери, затаил дыхание, готовясь к очередной потере преступника. Вчерашний ужас остался позади, и теперь Игорю необходимо найти виновника, чтобы восстановить свою репутацию и спасти материнскую доверие. Как жертва голодной рыси вцепляется зубами в добычу, так он твёрдо заслоняет правду, понимая, что каждое слово может определить судьбу....
Дома меня ждал наваристый борщ — дед без затруднений перемещался по квартире и обслуживал себя. В принципе, можно было оставлять его на попечение Алекса, чтобы он, если нужно, наведывался к деду и докупал продукты. Вряд ли это потребуется, дед к войне готовился, запасы съестного сделал на месяц. Так что, если вдруг мама потеряет адекватность, можно лететь домой. Вообще это и так нужно, чтобы проконтролировать обмен ваучеров на акции, а после — перекупку акций у сотрудников винзавода. Даже в обычном состоянии, не поглощенная МММ, мама могла ошибиться.
Вот что она делает сейчас? Допустим, ваучеры она обменяет, а дальше? Она помешалась на МММ, вдруг соблазнится и продаст акции, когда директор начнет их массово скупать? Мама-то думает, что благое дело делает, вкладываясь в МММ. Может, она даже что-то заработает прежде, чем все рухнет.
Но, если вернусь, кто будет закупать автозапчасти? Да и надо зарабатывать — и на акции, и не давала мне покоя мысль построить дом с большой гостиной для приема гостей.
А если мотаться туда-сюда… Не вариант, на границе с Украиной выпотрошат или высадят. Самолетом много не налетаешь, дорого. Вот когда выйду на доход 200000 чистыми, тогда можно и полетать.
В начале пятого я был у деда, оставил купленное, переобулся в новые берцы и замер на выходе. Ноги отказывались нести меня на поминки, было сложно смотреть в глаза родителям, потерявшим ребенка. Но посмотреть, как они, я был обязан. Если понадобится, добавить внушение матери. Прощание с телом я не потянул бы морально, потому не пошел туда.
В глубине души я надеялся, что похоронная процессия еще не вернулась с кладбища, и я с чистой совестью развернусь и пойду домой, и не придется говорить о Лёхе, сыпать на зияющие раны соль слов. Зачем придумали этот дурацкий обычай? Или он для того, чтобы вскрыть душевные нарывы тех, кто носит все в себе?
Ввязался — иди до конца, и я пошел.
Гвоздики, алеющие на асфальте, тянулись от дороги во двор, помечая Лёхин последний путь. Я пошел по ним, как по стрелкам.
Парни собрались возле подъезда: Егор сидел на спинке разломанной скамейки, как на жердочке, и смотрел перед собой. Рядом воссел Лекс-крепыш, его лицо так распухло, что он узнавался с трудом. Алекс застыл изваянием."
"— Вы чего не на кладбище? — спросил я, но никто не ответил.
Егор прошипел:
— Прикинь, Олежка, падла, так и не пришел! Отморозился, крыса паскудная.
Похоже, он боль переплавлял в ненависть, ему нужен был виноватый.
