Живой и напряженным началом привлекает читателя в мир истории, где каждое слово дышит настоящим ощущением реальности. Вперед в прошлое! — это не просто книга, это путешествие во времени и пространстве, где каждый новый эпизод тесно переплетается с реальным сегодняшним моментом. Здесь жизнь поднимает голову из руин разбитого мира, а любовь остается жестоким призраком в памяти тех, кто остался в прошлом....
— Какая семья, Оля, проснись! Все село знает, что он бегает к любовнице! Дети твои знают. Это не семья, это… это уродство! Стыдоба, а не семья.
Мама здесь? Мы с Борисом переглянулись, брат потух и принялся грызть ногти. Я затащил вещи во двор, брата отвел в дом, где Наташка смотрела телевизор. Отек с ее лица спал, глаз открылся, но оно стало фиолетовым.
— Головастик?! — воскликнула она, вскакивая с дивана. — Ты как здесь?
— Я не головастик, — огрызнулся Борис и ответил с достоинством: — С бабушкой знакомиться пришел.
— Там мать приехала, — сказал я — о, как Наташка напряглась, прищурилась, будто кошка перед прыжком. — Побудьте пока здесь, схожу разведаю, что там и как.
Идти со мной никто не изъявил желания.
Перед тем, как войти в летнюю кухню, хоть дверь была распахнута, я проговорил: «Тук-тук», — и переступил порог.
Мама, сидевшая спиной ко входу, развернулась.
— Привет, ма, — сказал я, достал из-под стола табурет и уселся между нею и бабушкой.
Лицо у нее было отекшее, красное, нос раздулся, веки набрякли.
— Паша, сколько раз говорить, когда взрослые разговаривают — не лезь! — Голос мамы окреп, о недавних слезах говорило лишь легкое дребезжание.
Я вздохнул.
— Вы же обо мне разговариваете? Решаете, хочу ли я кушать или замерз, так?
— Пусть остается, — припечатала бабушка, — и Наташу я бы пригласила.
Мама побледнела, я тоже считал, что не надо Наташе, обиженному подростку, участвовать во взрослом разговоре. Я обратился к матери:
— Ма, чего ты хочешь? Вот я здесь, говори.
— Хочу, чтобы вы поехали домой! Дети должны жить с родителями, — сказала она как по писаному.
— Мамуля, попытайся меня услышать. Представь, что с тобой не родной сын разговаривает, а незнакомый взрослый, хорошо? — Она нехотя кивнула. — Это ты делаешь ради нашего блага, да?
Она снова кивнула.
— А что есть благо для человека?
Вопрос поставил ее в тупик, она растерянно заморгала и посмотрела на бабушку в поисках поддержки. Бабушка же растянула губы в хищной улыбке.
— Как, по-твоему, правильно и хорошо? — перефразировал я вопрос. — Не для нас, для людей в принципе.
Вместо ответа она закрыла лицо руками и разревелась. При отце мама так не делала: знала, что сочувствия не дождется. И что происходит: манипуляция или нервный срыв беспомощного человека? Мы с бабушкой молчали, ждали, чем закончится.
