В Ленинграде вновь нарушается тщательно спланированный план. Серый ноябрьский небосвод и мерзкий снежный хуже чем кашу сковывают душевное состояние главного героя, Алексея Протоппова. Он ненавидит этот город за его помпашистость и неуютность, а теперь его планы пошли под откос — это настоящий удар в лицо....
Они меня всегда пугали – казалось, без остановки движущиеся одна за другой кабинки без дверей однажды начнут пережевывать пассажиров.
Мне на восьмой этаж – самый высокий. Вот и приемная с пожилой полноватой секретаршей. Белобородько в этой роли совершенно не переносил смазливых молоденьких пташек.
– Вас ждут, – торжественно изрекла секретарша.
Просторный кабинет был почти пуст, с минимумом мебели и практически без украшений. Стол для совещаний, сейф, портреты вождей. На столе пара папок, несколько телефонов. И единственная дорогая и солидная вещь – массивный бронзовый чернильный прибор с фигуркой танцовщицы.
Сам я никогда не был приверженцем пошлой роскоши. Вон, некоторые наши функционеры тащат на рабочее место вычурную мебель и всякий антиквариат. Скромнее надо быть. Хозяин кабинета разделял такое мнение.
Заместитель наркома земледелия Белобородько принял меня как родного. Похлопал по плечу. Усадил напротив себя на дубовый стул с высокой неудобной спинкой.
– Анастасия Евгеньевна, ко мне полчаса никого не пускать.
Хряпнули мы с ним по наперстку коньяка по нашей старой традиции. Затянули неторопливый и в целом ни о чем разговор.
– Тут с Панариным встречался, – я поставил опустевшую серебряную рюмку на стол. – Он сейчас в Наркомате торговли.
– Вижусь с ним периодически, – кивнул с ироничной усмешкой Белобородько.
– Забронзовел слегка. Очень важный… А Куличков ничего так, доступен людям, хоть и высоко забрался.
– Я давно понял, что карьера сама по себе не значит ничего, – мягко улыбнулся Белобородько. – А значит только, кто ты есть в основе своей и насколько способен двигать дело. Чем выше карьера, тем больше возможностей. А все эти спецпайки, служебные машины и дачи, подчиненные, ловящие на лету твои умные мысли – это мишура. Мы созданы для борьбы, а не для карьеры ради карьеры и бытовых радостей. Мы с вами, Ермолай Платонович, такая особая порода.
– Насчет вас согласен. А про себя бы не сказал.
– Недооцениваете себя. У нас с вами есть определенный масштаб личности и профессионализма. А значит, должен быть соответствующий масштаб задач. Вот вы сейчас чем конкретно занимаетесь?
– Секретарствую потихоньку. Входящие и исходящие документы в аппарате НКВД. Скромненько, конечно. Но после того, что пришлось пережить, очень способствует восстановлению душевного равновесия.
– Перебираете бумажки, значит.
