— Чтобы там остаться?
— Всего лишь на один или два дня. Только для того, чтобы собрать свои вещи и сказать последнее прости моей жизни в прерии.
— Ты, кажется, удивлена?
— Нет! Только недоумеваю. Я не могу понять тебя; и, вероятно, мне это никогда не удастся.
— Но ведь все очень просто. Я принял важное решения и знаю, что ты простишь меня, когда я тебе о нем скажут.
— Простить тебя, Морис! За что?
— За то, что я не открыл тебе моей тайны. Я не тот, за кого ты меня принимаешь…
— Но ведь ты такой, каким мне кажешься: благородный смелый, красивый, необыкновенный человек. О Морис! Если бы ты только знал, как ты дорог мне и как я тебя люблю!
— Голубка моя, не больше, чем я тебя, но ради нашего счастья мы должны решиться на разлуку.
— Да, любимая. Но мы расстанемся ненадолго.
— На время, которое понадобится пароходу, чтобы пересечь Атлантический океан туда и обратно.
— Целая вечность! Но зачем?
— Мне необходимо съездить на родину — в Ирландию, в страну, которую здесь презирают, как ты сама знаешь. Всего лишь двадцать часов назад я получил оттуда важное известие. И я спешу туда поехать и надеюсь по возвращении доказать твоему гордому отцу, что бедный мустангер, который завоевал сердце его дочери… Завоевал ли я его, Луиза?
— Нужно ли тебе об этом спрашивать! Ты знаешь, что покорил мое бедное сердце и ему никогда не вырваться из этой неволи. Не смейся надо мной, Морис, — я навеки твоя раба!
Снова объятия, снова нежные поцелуи и любовные клятвы.
Затихло стрекотанье кузнечиков в зеленой траве, замолкли цикады на листьях деревьев, не доносились больше крики пересмешника с макушки высокого тополя, и козодой взлетел еще выше в лунном свете; казалось, все в природе притихло, чтобы не мешать влюбленным…
Но нет, не поэтому наступила тишина: раздался шум шагов по усыпанной гравием дорожке, и, несмотря на то, что они были легки и почти бесшумны и услышать их можно было, только обладая очень острым слухом, именно из-за них умолкли ночные голоса.
Но влюбленные ничего не слышали. Они не видели и темной тени человека — или, быть может, дьявола, — которая скользила среди цветов, то замирая у статуи, то прячась в кустарнике, пока, наконец, не остановилась за деревом — шагах в десяти от того места, где они обменялись поцелуем. В минуты счастья, когда все кругом затихло, они совсем не подозревали, что эта тишина помогает подслушать их любовные признания, а предательская луна выдает каждое движение.
Человек, черной тенью скрывавшийся за деревом, подслушал каждое их слово, даже любовные вздохи и шепот; а в серебристом свете луны он отчетливо видел их малейшие жесты.
Нужно ли говорить, кто был этот гнусный шпион? Имя Кассия Колхауна напрашивается само собой.