Он уже пробыл в Париже достаточно долго и знал, что на квебекцев здесь смотрят как на туповатых деревенских родственников.
Хотя это было оскорбительно и невежественно, он находил такое отношение полезным.
– Надоело, что в меня стреляют, – продолжал Жан Ги. – А с увеличением семейства… – Он красноречиво замолчал.
Охранник впился в него глазами. Изучал его. Практически проводил его вскрытие, как это чувствовал Жан Ги.
Бовуар видел, что происходит за спиной Луазеля в офисе мадам Арбур. А там что-то происходило. Компьютер ожил, на экране мелькали изображения.
Даже на расстоянии он понял, что происходит. Электронные письма, чертежи – все стиралось.
«Вот говно. Вот ведь говно вонючее, – подумал Бовуар. – Черт».
Но его лицо оставалось спокойным, а взгляд вернулся к охраннику.
– Вы, случайно, не знаете, как эта штука работает? – сказал он, показывая на кофемашину. – Чтобы добиться чего-то от этих машин, надо иметь квалификацию инженера. За пять месяцев я толком научился только зерна молоть.
– К сожалению, ничем не могу вам помочь, – сказал Луазель.
Жан Ги сделал вид, что возится с машиной, поглядывая краем глаза, как охранник идет назад к лифту.
«Давай же, давай. Шевели ногами».
Когда двери лифта открылись и наконец закрылись, Бовуар понесся по офису, доставая на бегу телефон. Он знал, что не может спасти файлы от уничтожения, а потому сделал максимум того, что мог.
Он фотографировал послания, по мере того как они выводились на экран и уничтожались.
– Merci, – сказал Гамаш, когда помощник Дюссо поставил перед ним чашечку эспрессо.
Арман не раз бывал в знаменитом Тридцать шестом, и довольно часто именно в этом кабинете. С его грязноватыми старыми окнами, давно закрашенными краской. Наверняка краской, содержащей свинец. Угольный камин, слава богу, больше не работал. А в потолке, кажется, содержался асбест.
Здесь стоял мускусный запах, как будто в стенах лежали мумифицированные мертвые существа.
В здании царила сырость, зимой здесь было прохладно, а летом – душно. И в то же время здесь все было настолько пропитано историей, что Гамаш каждый раз, входя сюда, испытывал душевный трепет.
Он понимал необходимость модернизации, а это означало переезд на новое место, но он порадовался, узнав, что префект оставил свой кабинет здесь.
На столе Клода стояли рамочки с фотографиями жены и детей. И собаки. На стенах висели фотографии коллег, но, как заметил Гамаш, ни одной фотографии предшественника – Клемана Прево.