Все лгут — это драматическая история о мгновении, когда мир вокруг резко меняется, и каждое слово становится подозрительным. Суббота 16 декабря 2000 года не стало обычной субботой: семья оказалась в центре внезапных и непостижимых событий. Каждый жил в своем мире, пока неожиданные перемены не прорыли дыру между «сейчас» и «тогда»....
Женщина, встряхнув головой, переводит взгляд на сигарету, которую держит тонкими пальцами.
– Что вы хотите знать?
– Все, – отвечает Манфред.
Ясмин, 2000
51
Я стояла в темноте у живой изгороди и глядела на наш дом. Несмотря на то, что я позаимствовала одну из шалей Марии, я замерзла так, что меня трясло.
Свет горел в кухонном окне и в комнате Винсента. Квадраты теплого света лежали на покрытой комьями глины лужайке, окрашивая торчащие кое-где кочки в золотисто-желтый цвет.
Я бросила взгляд на часы: было полдевятого.
Через некоторое время свет в его окошке погас.
Я топталась на месте, прислушиваясь, не идет ли кто, но все было спокойно. Мария была в двух часах пути по морю, да и в целом – мимо нашего дома почти никогда никто не ходил.
С чего бы? Этот дом ведь стоял на самом краю света.
Через пару минут в кухонном окне возник темный силуэт.
Папа.
Он стоял совершенно неподвижно и, казалось, вглядывался в темноту. Я приподняла ладонь, зная, что он все равно меня не видит.
«Осталось немного, – подумала я. – Не больше получаса».
Временами приходилось долго дожидаться, пока Винсент наконец угомонится – по вечерам он бывал беспокойным и тревожным. Но уж если он заснет, разбудить его становилось не так уж просто. Можно было спокойно пылесосить, смотреть телевизор или слушать музыку, совершенно не боясь его потревожить.
Папин силуэт исчез, а я осталась стоять. Пытаясь согреть руки, я засунула их за пояс джинсов. Потом принялась ходить взад-вперед, изредка бросая взгляд на усадьбу.
Я снова взглянула на часы: половина десятого.
Открылась входная дверь.
Сердце сделало сальто в груди, и я шагнула в сторону дома.
Время пришло.
Папа втащил меня внутрь, едва я показалась на пороге. Снял с меня шаль и кожанку и повесил в прихожей.
– Он спит? – прошептала я.
– Как убитый.
Его ладони – папины ладони – накрыли мои. Папины руки были сухими, теплыми и надежными.
– У тебя ледяные руки.
Папа обнял меня за плечи и проводил в кухню. Там аккуратно усадил на стул.
– Я заварю тебе чай, – сказал он.
Я ничего не ответила. Кажется, было совсем не время пить чай, но когда папа принес мне дымящуюся чашку, я с благодарностью ее приняла. Отхлебнув обжигающего напитка, я принялась согревать пальцы о поверхность уродливой керамической кружки, которую прошлым летом Мария выкрутила на гончарном круге на каких-то курсах.
