Потом она медленно разваливается и опадает – вниз и немного вправо. Остается низко плавающий дым.
Приподнимаюсь. Смотрю.
Лежат. Лежат мои егеря, лежат… Кто-то слепо ползет, тычется и замирает.
Десять… двадцать… все.
Удар. Ухо лопается. Не помня себя, оборачиваюсь.
Прямо перед лицом из серого бетона торчит неровный осколок величиной в пол-ладони. Кажется, он весь дрожит. Смотрю на него, не отрываясь…
Сейчас должен быть визг и удары, крошащие сознание, визг и удары, все напрягается внутри… сейчас… нет. Нет.
Тишина. Негромко долбит пулемет. Что-то дымно горит в траве.
Не знаю, сколько прошло времени. Много. Я встаю – как на счет «девять».
Стена серая, каркасная. То есть столбы и перекладины – толстые, монолитные, а между ними сравнительно тонкие плиты, да еще с этаким рельефным рисунком: ромбы.
И там, где бетон совсем никакой, осколки и березинские пули его пробивают.
Нахожу небольшую дырочку невысоко над землей и приникаю к ней.
Очень долго не могу понять, что вижу. Потом доходит. Это локоть. Человек стоит и курит. Стоит, привалившись спиной к стене (не к стене, поправляю себя, к столбу), – и курит, держа сигарку между большим и указательным пальцами. Из-под локтя видны рукоять и приклад автомата, потертый и выщербленный деревянный приклад с множеством зарубок… Автомат я не сразу, но узнаю: девятимиллиметровый «Штайр» образца пятьдесят второго года. Состоял на вооружении десантных частей Рейха.
Дальше еще одна стенка, невысокая, и мешки с песком. Ну, это понятно…
Надо же что-то делать… что?
Ах, да. Совсем забыл, извините…
Сажусь на землю, снимаю вещмешок. Там два килограмма «МЦ». Гремучий пластилин.
Вынимаю грязно-синие брикетики, разворачиваю и прилепляю к бетону. Двадцать брикетиков.
Получается перевернутая буква П с короткими ножками и длинной перекладиной.
«Березин» выпускает очередь куда-то левее меня. Там стрельба и крики. Я уже могу слышать крики.
Теперь детонаторы. Очень похожи на елочную гирлянду: синий провод и маленькие остренькие лампочки, правда, с черными непрозрачными цоколями. Равнодушно втыкаю лампочки в брикеты «МЦ».
Что-то происходит вокруг.
– Не придет, – сказал, наконец, журналист. Его звали Валерий, и мы были уже на ты. – Все. Не придет.
Он поскреб пальцами скулы, потер глаза – с такой яростью, будто разрывал веки.
Он страшно хотел спать.
– Паршиво, – сказал он через минуту. – Мы платим. Да, мы платим. Хорошо платим.
Иногда – очень хорошо. За информацию. И люди, в общем-то, знают, на что идут.
