— Зачем? Зачем ему это понадобилось?
— Вы хотите знать, зачем? — Гроссману попалось такое жуткое дело, и он проникся почти такой же ненавистью к Скотту, как и Берни, но понимал, что это ничем им не поможет. Необходимо рассуждать здраво. — Он затеял это по следующей причине. Если суд, не дай бог, передаст ему опекунство или позволит ему видеться с девочкой, он сможет выторговать у вас деньги. Номер с похищением не удался, и он решил действовать под прикрытием закона. Он родной отец Джейн, и у него все права на нее, а у вас есть деньги, которые ему и нужны.
— Тогда лучше заплатить ему. К чему вся эта судебная возня и прочие игры? Если он хочет денег, надо предложить их ему прямо сейчас. — Берни казалось, что все крайне просто. Лучше не мучиться и сразу дать Скотту то, чего он добивается.
— Все не так просто. Предложив ему деньги, вы тем самым нарушите закон.
— Ну, понятно, — вспылил Берни. — Он вполне имеет право похитить ребенка и потребовать выкуп в миллион долларов, в этом как бы нет ничего страшного, а вот если я попытаюсь откупиться от этого мерзавца, я тем самым нарушу закон. Господи боже мой, — он стукнул кулаком по столу, смахнул с него телефон, и тот повис в воздухе, раскачиваясь на шнуре, поскольку Берни все еще держал в руке трубку, — куда катится эта страна?!
— Не волнуйтесь, Берни, — попытался успокоить его Гроссман. Но тщетно.
— То есть как это «не волнуйтесь»? Он требует опекунства над моей дочкой, а я должен сохранять спокойствие? Три недели назад он похитил ее, и я исколесил пол-Мексики, не зная, жива она или нет, а вы говорите, чтобы я не волновался? Или вы тоже сошли с ума? — Берни уже поднялся на ноги и теперь орал во все горло. Затем он швырнул трубку на рычаг, упал на стул и заплакал. И вообще все это происходит по вине Лиз. Если бы она не умерла, ничего подобного не случилось бы. Но при мысли об этом он только заплакал еще горше. Он так тосковал по Лиз, что каждый вдох давался ему с трудом, а оттого, что у него остались ее дети, жизнь казалась еще более невыносимой, Все теперь изменилось… и дом… и дети… и еда… и белье после стирки сложено иначе… Жизнь утратила знакомые очертания и никогда больше не станет прежней. Он сидел за столом и плакал. Впервые за все время он ощутил эту потерю с такой остротой. И впервые понял, что Лиз уже не вернется. Никогда.
Слушание назначили на двадцать первое декабря, отодвинув другие дела, потому что вопрос стоял об опекунстве.
