Следователь снова и снова перечитывал таинственное любовное послание в надежде найти подтверждение своей первоначальной версии — убийство на почве ревности.
Вдруг дверь с грохотом распахнулась и в гостиную ворвался комиссар.
— Господин следователь! Господин следователь!
— Исчез. Испарился. Стеклянная банка, в которой он лежал, пуста!
— Что? — закричал я. — Не может быть! Ведь сегодня утром я видел… — Слова замерли у меня на языке.
Все, кто был в гостиной, уставились на меня.
— Что вы такое говорите? — вскричал комиссар. — Сегодня утром?
— Я видел его там сегодня утром, — сказал я медленно. — Около полутора часов назад, если говорить более точно.
— Стало быть, вы входили в сарай? Где вы взяли ключ?
— Попросил у полицейского.
— И вы входили туда? Зачем?
Я замялся было, но потом решил, что самое лучшее, что я могу сделать, — это чистосердечно признаться во всем.
— Мосье Отэ, — заявил я, — я совершил серьезный проступок и теперь считаю своим долгом покаяться в нем и просить вашего снисхождения.
— Да говорите же, мосье.
— Дело в том, что, — начал я, ощущая непреодолимое желание провалиться сквозь землю, — я встретил девушку, мою знакомую. Ей очень хотелось увидеть все собственными глазами, и я… ну, в общем, я взял ключ и показал ей покойного мосье Рено.
— О! — воскликнул следователь вне себя от негодования. — Вы действительно совершили серьезный проступок, капитан Гастингс. Это грубейшее нарушение! Как вы могли на это решиться!
— Знаю, — смиренно сказал я. — И готов выслушать самое суровое осуждение.
— Надеюсь, не вы пригласили приехать сюда эту девушку?
— Конечно, нет. Я встретил ее совершенно случайно. Она англичанка, а сейчас живет здесь, в Мерлинвиле, но я об этом ничего не знал, пока сегодня утром нечаянно не встретился с ней.
— Ну, ладно, ладно, — сказал следователь, смягчаясь. — Конечно, это против всяких правил, но девушка, должно быть, молода и недурна собою. Ах, молодость, молодость! — меланхолически вздохнул он.
Но комиссар, менее романтическая личность, и не думал отступать:
— Но разве вы не заперли дверь на замок, когда уходили?
— В том-то и дело, — нехотя признался я. — Не могу этого себе простить. Моей приятельнице стало дурно, она чуть было не потеряла сознание. Я дал ей бренди с водой и настоял на том, чтобы проводить ее обратно в город. В волнении я забыл запереть дверь и спохватился, только когда вернулся на виллу.
— Стало быть, минут двадцать, по крайней мере… — проговорил комиссар медленно и не закончил фразы, ибо и так было ясно, что он думает по этому поводу.
— Совершенно верно, — сказал я.
— Двадцать минут, — многозначительно повторил комиссар.
— Прискорбно, — сказал мосье Отэ, снова становясь суровым.