Встречный бой штрафников завораживает огнем взрывов и криками, когда под открытым небом противники готовы встретиться на последний раз. Внутри каждого солдата ожидание выстрела - это мгновение, когда каждое слово становится решающим, а каждый удар - последним.
Раненых было четверо. На санях места им не хватило. Если бы вернулся хотя бы один из санитаров, Веретеницына смогла бы отправить последних. Двоих она уже отправила. А этих четверых как-нибудь, друг на дружку, вместили бы на одни сани. Но никто из ее санитаров не возвращался. И ждать их было уже бессмысленно и опасно.
Волокуши, сделанные из молоденьких берез, были легкими, гибкими, удобными. Справляться с ними можно было и в одиночку. Снег не особенно налипал на них. И они с Колобаевым быстро перетащили раненых в глубину ельника.
– Старшина, там впереди – овраг. Давай – туда. Там безопасней.
А позади вдоль проселка и вокруг сторожки уже рвались снаряды.
Веретеницына перекинула через плечо мокрый ремень лямки и потащила волокушу дальше. Впереди покачивалась широкая спина Колобаева, его каска, замотанная куском белой материи. Воронцов прислал ей надежного солдата, с беспокойством за судьбу ротного подумала о нем.
Что толкало ее к нему, к старшему лейтенанту Воронцову, она и сама не понимала.
Лямка волокуши больно врезалась ей в плечо. Она подсунула под нее шапку.
– Ты что, братик? Ты ж живой! – И она провела ладонью перед его глазами.
Но раненый и на этот раз не смигнул.
– Живой, сестрица, – ответил он.
– А что ж ты так меня пугаешь?
– На божий свет наглядеться хочу. На то, как снег на землю падает.
– Насмотреться он хочет… – засмеялась она сквозь дрожь.
Она знала, что с тяжелыми надо разговаривать. Так им легче переносить боль. И легче прощаться с жизнью. За эти месяцы пребывания на передовой старшина медицинской службы Веретеницына многим спасла жизнь, но многим и закрыла глаза.
Они скатились в овраг.
