В зале царит напряженная атмосфера, как будто воздух замер на миг перед непредсказуемым событием. Генерал Драгос Эвервин в черных плащах и с ожиданием на гладкой дубовой паркетке. За ним - две угрюмыми собачками, словно монстры из сказки. Вся комната напряглась, как будто ждала этого момента....
Каждое прикосновение — как признание, короткое и честное.
Сердце замирает от трепета.
Почему меня щемит нежностью? Он же изменник. Он грубый мужлан, вояка… Бездна, еще и слезы на глазах!
Отвернувшись, быстро моргаю.
Дракон тем временем, чуть скривившись от моего неаккуратного прикосновения, снова выдает:
— Рановато ты начала меня оплакивать, Цветочек. Подожди еще немного. Лет сто хотя бы.
— Сто лет… — смеюсь сквозь набежавшие слезы. — Какую короткую жизнь вы себе отвели, Драгос!
— Приходится учитывать издержки работы.
— Ваша работа… — в этот момент слова замирают у меня на губах.
Мундир расстегнут, и распахнув его, не вижу на мужском теле не единого живого места. Порезы разной степени тяжести и свежести рассыпаны по всему торсу. Как трехдневные, так и те, из которых все еще сочится кровь. Им максимум час от роду.
Пока я думала, что он мне изменяет и наказывает своим невниманием, все это время он бился за наш мир с тварями Бездны.
Коротко выдыхаю.
С ювелирной осторожностью стягиваю с него левый рукав.
— Вижу, вы долго валялись в зубах лиургов, генерал.
— Без малого трое суток, — он усмехается.
— Надеюсь, своей чешуей вы обломали им много зубов?
— Ты очаровательна, Цветочек.
— О, я знаю цену вашим комплиментам! — улыбаюсь. — После трех суток с лиургами, даже одноглазая и кривоносая женщина покажется вам верхом совершенства.
— Ты единственная кажешься мне совершенством, — негромко произносит дракон.
Я замираю на миг, а потом с беспокойством провожу кончиками пальцев по его бровям.
— Драгос, вы же не потеряли зрения в бою?
Уцелевшей рукой он хватает меня за подбородок и рычит:
— Я ничего не терял. Желаешь убедиться?
— Нет, — сипло отвечаю. — Пожалуй, поверю вам на слово.
Он медленно снимает с меня свои пальцы. Когда торс полностью обнажен, приступаю к лечению. Накладываю ладони на самые тяжелые раны и нащупываю поврежденные нити жизни.
Латаю изъяны, щедро выплескивая на них свою целительную силу. Поврежденные участки восстанавливаются, раны затягиваются на глазах. Впервые вижу такой мощный эффект своих усилий, но стараюсь о нем не думать, чтобы не отвлекаться от процесса. Перехожу от разреза к разрезу, пока на руках и торсе они почти не заканчиваются.
Самый последний, что остался, — тот, что идет от правого бока к паху.
