Автор
В постели я встретила человека, чьи очертания казались вымышленными. Его лицо и фигура были контрастом против белого одеяла, словно в тени отражение. Я задумчиво глядела на город через стекло, а горячий какао оставался недовольной тинейджерской тревогой.
Уже пыталась придумать, как отвертеться от собственного предложения, ведь не нужно оно, неуместно.
Мужчина сел обратно на свое место, поставил на стол ведерко. Словно все в порядке вещей, подхватил мою вторую ногу.
И вот кусочек затверделой воды между его губ. Прикосновение к моей коже. Дрожь. Порыв освободиться, но железная хватка пальцев на стопе не отпустит. В ловушке я, должна терпеть, не реагировать, оставаться безучастной в момент собственного совращения. Но его действия сводили с ума. Я вправду старалась, постепенно сползала со стула.
— Согреешь? — выплюнув лед, подался ко мне Кирилл, потянул к себе за руку."
"Его холодные губы, горячее дыхание. Внезапное опьянение от этого нападения и контраста ощущений, слабость во всем теле. Взрывное желание, обжигающие прикосновения, стон.
Лед вместе с ведерком полетел на пол, рассыпался. Я оказалась сидящей на столе.
— Так лучше? — спросил мужчина, и я выгнулась навстречу. Мне уже было мало обычных поцелуев, хотелось всего и прямо сейчас, быстрее.
Потому что пылало внутри. Я сгорала. И если не успеть, если не прикоснуться…
— Кирилл, — жалобно прошептала я, отвечая на поцелуи.
— Не терпится, куколка? Черт, ты и вправду такая, не показалось…
Глава 8
Если он хотел, чтобы я запомнила, то запомнила. Если планировать изменить мое мнение о нем, то… изменила, чтоб этому козлу пусто было. Если добивался полного раздрая внутри, то определенно сделал все в самом лучшем виде.
Я смотрела в темный потолок и сжимала края одеяла.
Почему я не кремень?
Повернула голову. Рассмотрела очертания его лица в предрассветном мраке. С трудом удержалась, чтобы не поправить упавшие на лоб волосы, не провести по подбородку и потом губам, умеющим вытворять такое, что мозг окончательно отключался.
Хорошо, что три года назад я ничего не запомнила. Так было бы намного обиднее услышать его слова про кофе, мою жижу и бесформенное нечто. В той ситуации он воспринимался полностью козлом и кобелиной, без единого проблеска. Теперь даже язык не поворачивался его так назвать. Нет, могла с натяжкой и уже с другими ударениями, интонациями, посылом, но, признаться, теперь не особо хотела.
