В прихожей квартиры размером всего два на три метра тесно и пугающе. Мужской плащ 50-52-го размера висит на застеженной вешалке на правой стене, а дверь комнаты не имеет замка — просто открыта. В этой просторной комнате четыре на пять метров с единственным окном напротив входной двери, ужас вызывает неизвестная личность, оставившая след в прихожей....
Нет, Лева убежден, представь Олег все это, увидел бы то же самое. Так в чем же дело? А в том, рассуждал он, человек в свою смерть не верит. Каждый, даже ребенок, знает, придет его час, как было до него и будет после, он умрет. Знает, а представить не может, не хочет, иначе человек жить не смог бы. Нельзя жить, думая о смерти. Преступник — человек, сам он не думает о смерти, он такой же, как все люди. Узнал преступник, что кого-то за хищения приговорили к высшей мере, вздохнет, возможно, и пойдет красть дальше."
"Лева читал, как в давние времена на Руси ворам публично на площади отрубали руку.
Лева уже лежал на своей раскладушке и все продолжал рассуждать…
Мария Григорьевна Калашникова сидела в кабинете Турилина и тонкими нервными пальцами, на одном из которых красовался массивный мужской перстень, теребила мокрый носовой платок.
Лева тоже был здесь, примостился в уголке, стараясь ни словом ни взглядом не мешать полковнику. По мнению Левы, начальник повел беседу непрофессионально.
Когда Маша начала говорить неправду, Константин Константинович не дал ей завраться и запутаться окончательно, постучал карандашом по столу и сказал строгим голосом:
— Мария Григорьевна, Маша, я убедительно прошу вас уважать себя и не считать нас глупыми людьми.
Голос у Константина Константиновича был строгий, но не начальнический, скорее с интонацией рассерженного учителя. И смотрел он не зло, а сердито и недовольно, как бы добавляя взглядом: «Маша, Маша, зачем вы так? Нехорошо. Стыдно».
