Кошечка, у которой все дома и все хорошо…
В боку неожиданно кольнуло, и Бродяга, ощутив этот внезапный холод, торопливо сморгнул и затянулся горьким дымом, ругая себя за розовый шлак в голове.
И удивляясь самому себе: ну надо же, ничему жизнь не учит!
Когда-то давно уже так мечтал, дурак. И что? И ничего…
Ляля молоденькая слишком, наивная…
Сейчас она в нем нуждалась. И, наверно, долго нуждаться будет… Бродяга вспомнил, как она прижалась к нему ночью, как шептала, выуживая клятву, что не оставит, не бросит, никогда-никогда.
И он, словно одурманенный, клялся, бормотал все, что она хотела услышать… И был искренен. И она тоже, конечно. Он это знал.
А еще знал, что женщина может быть искренна в самых противоположных, взаимоисключающих моментах… И ничего с этим не поделать.
— Смотри, — Ляля обернулась к нему и счастливо сморщила остренький носик, в самом деле как котенок, нежный и наивный, — здесь камин настоящий! Не газовый!
Бродяга смотрел на нее, внимательно изучающую устройство камина и думал о том, что искренность мужчины и женщины разного свойства и качества…
И что он, дурак, попал…
Ляля когда-нибудь уйдет.
— Послушай… — я чуть помедлила, решаясь на разговор, провела пальцем по волосатой груди своего мужчины, и он тут же среагировал, поймав мою руку и мягко поцеловав ладошку. Это было так нежно, так трогательно, что по телу мурашки побежали от удовольствия, и я чуть не забыла, что вообще хотела сказать. Никто никогда со мной такого не делал… Как и всего остального, впрочем.
Мы лежали в спальне нашего временного дома, на огромной кровати. Через щели в зашторенных окнах бил солнечный свет, указывая на то, что за пределами нашего мира в разгаре полдень, и то, чем мы только что тут занимались, вообще не вовремя. Для этого ночь же есть…
Но Бродяге было, судя по всему, вообще все равно на моральные ограничения.
Я вспомнила, как он, до этого наблюдавший за мной темным, внимательным взглядом, не стал отвечать на восторги про обстановку дома и настоящий работающий камин, а просто шагнул ближе, подхватил на руки и без слов, легко поднялся на второй этаж, сразу безошибочно найдя дверь в спальню.
Как уложил меня, растерянно вцепившуюся ему в футболку на груди, на темное гладкое покрывало, навалился сверху, уперев огромные ладони возле головы.
Меня настолько поразил тогда его взгляд, тяжелый, странно болезненный, что все вопросы и возражения застряли в горле.
Почему-то показалось, что Бродяге очень нужна сейчас, именно сейчас, моя поддержка. Любая.
