Эта книга шокирует и захватывает с первых страниц, как жертва невезения оказывается в руках изощренного манипулятора. С ее элегантной внешностью скрываются самые дикие страсти, вызываемые неотразимой женщиной. Классический любовный треугольник переворачивает на страницах этой интригующей истории....
Оглядываюсь и не понимаю, почему люди так боятся этого места. Здесь, как нигде, спокойно и тихо. В моих руках букет белых лилий. Он любил эти цветы. Точнее, их любила я, а Димка постоянно мне их дарил. Теперь ему эти цветы дарю я. Постамент, черный мрамор, на котором высечено лицо Димы. Годы жизни. Как мало… И если на моем фото у него живые глаза, то здесь мертвые и пустые.
Боже, как ничтожно мало. Почему я не встретила его раньше, могла бы провести с ним больше времени.
Дышу глубоко, размеренно. Внутри меня молчаливая истерика и нечеловеческий вой.
- Давай что-нибудь, чтобы добило до конца, - просит он. А я вспоминаю, как лежала здесь год назад сразу после больницы, вот на этом черном ледяном постаменте и ломала об него свои ногти.
Мне уже не больно. Мне пусто без тебя.
Закрываю глаза, ищу в памяти что-то подходящее. Ярику так нужно. Мой грустный Пьеро живёт болью. Нужно что-то придумать, чтобы реанимировать.
- «Осыпались листья над Вашей могилой,
И пахнет зимой.
Послушайте, мёртвый, послушайте, милый:
Вы всё-таки мой.
Смеётесь! - В блаженной крылатке дорожной!
Луна высока.
Мой - так несомненно и так непреложно,
Как эта рука.
Опять с узелком подойду утром рано
К больничным дверям.
Вы просто уехали в жаркие страны,
К великим морям.
Я Вас целовала! Я Вам колдовала!
Смеюсь над загробною тьмой!
Я смерти не верю! Я жду Вас с вокзала -
Домой.
Пусть листья осыпались, смыты и стёрты
На траурных лентах слова.
И, если для целого мира Вы мёртвый,
Я тоже мертва…»
Задыхаюсь. Не могу больше и глотаю последние строки, так и не прочитав. Руки трясутся, леденеют. Холодно. Тишина кладбища, сотни плит и крестов начинают давить на меня и сужаться. Ещё немного - и небо рухнет, придавив нас к могильной плите.
- Дай мне, - голос чужой. Забираю у Ярослава бутылку и глотаю виски. Горло жжет, закашливаюсь от крепости напитка, но насильно глотаю ещё.
- Эля… Элечка. Я больше так не могу… Дай мне хотя бы твоей жалости, - произносит он.
Молчу. Всовываю ему в руки бутылку. Подхожу ближе к плите и раскладываю на нее белые лилии. Красиво. Так выглядит смерть. Белые живые лепестки на черном холодном могильном камне.
Разворачиваюсь к Ярославу. Хватаю его ворот кожаной куртки и притягиваю к своему лицу. Он теряется, распахивает глаза, рассматривая меня.
