В забытых Богом лесах Горе Луково, где нет ни одного озера или болота, тянутся бесконечные чащи и глухие дебри. Здесь даже черти предпочли бы не оказаться, называя это место Бабий омут. Чарующая и мрачная атмосфера этой книги создает предчувствие чего-то таинственного и невидимого за каждым поворотом лесной тропы....
Зато и меду взяли — три ведра! На всю зиму хватит! — успокаивал, отвлекал Володьку Вася-чифирист.
От напоминания о пчелах Прохоренко мутило. А Фелисада на третий день заставила его пить воду с медом. И помогло…
Едва спала опухоль и он вышел на работу, считая, что тайга перестанет испытывать его, на новую неприятность напоролся. Змея укусила. Сел на корягу перекурить и не заметил гадюку. Когда увидел, было поздно. Хорошо, что Прошка не растерялся. Отсосал яд из ноги. Казалось, до самых костей выдавливал его. А когда исчезла краснота, заявил Володьке, в последний раз сплюнув яд:
— Гони магарыч! Еще от одной бляди тебя уберегли.
Прохоренко и сам не понимал, отчего ему так не везет. Ближе к осени отошел от мужиков на десяток шагов — приметил малинник, хотел поесть ягод и нос к носу с медведем встретился. Зверь от неожиданности рявкнул, дал стрекача в тайгу. Молодой был, неопытный. А Володька с мокрыми штанами на деляну вернулся. Чуть не ползком. С тех пор даже по нужде дальше пяти шагов не уходил от мужиков.
Лесорубы и смеялись до слез, и жалели Володьку. Уж если что и случалось, то только с ним.
Скинул однажды сапоги — решил дать ногам отдых. С час босиком поработал, больше не выдержал. Вздумал снова обуться. Натянул сапог наполовину, да как взвыл! Глаза от боли на лоб полезли. Оказалось, в сапог еж забрался. Тоже жарко стало. Тень искал.
Прохоренко с неделю хромал. А Прошка со смеху надрывался:
— Смотри, штаны проверяй, когда надеваешь: не ровен час, без мудей останешься!
Тайга была сродни ревнивице.
Володька вечерами рисовал. Муза позаботилась, привезла необходимое. И вскоре увидел себя Прошка.
Гадким утенком считали его все. Презирали, не замечали мужика. Все, кроме матери да бригады, где никто не обращал внимания на внешность. Но на картине… Прошка даже сам обомлел.
В лучах заходящего солнца, на золотистом фоне — коричневый от загара человек обрубал ветви с березы.
Нет, не тайгу — прошлое обрубил человек, черное и неказистое. Впереди — дорога светлая, как ствол березовый.
