В забытых Богом лесах Горе Луково, где нет ни одного озера или болота, тянутся бесконечные чащи и глухие дебри. Здесь даже черти предпочли бы не оказаться, называя это место Бабий омут. Чарующая и мрачная атмосфера этой книги создает предчувствие чего-то таинственного и невидимого за каждым поворотом лесной тропы....
Отец в жизни — один. Это жен менять можно. А родители — от Бога, — впервые без шуток заговорил Никитин. И продолжил: — Там в чемодане у тебя — осетровая икра. Старику твоему — от нас. Рыба — собственного копчения. Сам знаешь. Ну и грибов белых, соленых, Фелисада от себя отцу положила. Так ты не забудь угостить его.
Когда проезжали мимо скалы аистов Килька завернул к берегу на несколько минут. Попрощался с птицами, пообещав вернуться через месяц Когда подъехали к селу, Никитин предложил
Кильке попрощаться с Дарьей на месяц.
Пусть ждет. Чтоб не думала, будто ты насовсем уехал, — предложил Федор.
Мне что — делать нечего? — буркнул Килька, но из лодки вышел.
— Дай телеграмму отцу, что едешь. Прямо с почты! Она его поддержит. И авось дождется воспрянет мужик, — предложил бригадир.
Вдвоем они поднялись по берегу в село. С Никитиным здоровались и стар и мал. А Кольку не узнавали. Ему даже обидно стало.
На почте Кильку приняли за начальство. И только по голосу и смеху еле признали в нем лесоруба с Бабьего омута.
Телеграмму приняли, отстучали тут же в Якутск. Позавидовав мужику, что едет в отпуск на материк, пожелали счастливого пути.
Ну что зайдем на минуту? — подтолкнул Федор Кольку, когда они поравнялись с домом Дарьи
Зачем? Если нужен дождется. А коли не суждено судьбу не проведешь. Ну что я ей скажу? Уезжаю! Какое ей дело? Для такого
Для такого визита, сам знаешь, нужна уверенность.
А ее нет.
Пошли. А то мы здесь слишком задержались у ворот. Вон, все село уже вылупилось. Ждут Как в
цирке: войдем иль нет.
Они быстро спустились по склону и услышали за плечами громкий срывающийся на плач голос
— Коля! Колька! Подожди!
По спуску бежала раскрасневшаяся Дарья Раскинув руки, не скрывая слез, не обращая внимания ни на кого, она кинулась к Кильке, обвила руками шею, прильнув мокрым, горячим лицом к его щеке.
— Не уезжай! — заплакала горько.
Колька стоял обалдевший, растерянный. Он не шал, куда девать себя, свои руки.
Никитин отвернулся, сделав вид, что ничего не замечает, не знает.
— Возьми меня с собой, — заглянула Дарья в глаза просяще.
— Я вернусь. Я ненадолго. Через месяц приеду, — впервые не нагрубил, не обозвал, не оттолкнул девчонку от себя.
— Я не могу без тебя! — прижалась Дарья к Николаю так, словно хотела срастись, раствориться в нем.
Килька видел девчонку всякой. Испуганной и веселой, задумчивой и равнодушной. Но вот такою, как сейчас, — никогда.
Дарья не отпускала его от себя.
