В душном доме накаливают жар на весь день. Гневное проклятие Яги затачивает сердца, пока неясный заговор Черной Мессы разгорается в глубинах призрачных корней лавы. Жизнь переполнена страхом и надеждой, когда каждый шаг может быть последним.
Дверь в поруб была заложена здоровенным поленом. Отшвырнув его в сторону, я шагнул вниз.
– Это ты, Никитушка? – глухо раздалось из самого темного угла.
– Я, бабушка Яга. Зря вы тут сели, сыро ведь и холодно. Помните, как вы на прошлой неделе на радикулит жаловались? Пойдемте наверх, стрельцов я отослал на всякий случай…
– Правильно, от греха подальше, – кивнула Яга, цепляя меня под локоток. – Ниче, ниче, Никитушка, не волнуйся за меня, я тут в порубе уже поостыла маленько… А ведь хотела их, охальников, всех в зайцев превратить, подчистую! Всю сотню еремеевскую! Впредь была бы наука, как мешать работнику милиции во время выполнения ответственного задания.
– Давайте-ка пойдем в терем, там за столом и расскажете.
Накрывал я сам, Митька было сунулся в сени, но Яга пихнула его лаптем:
– Не приставай, потом расколдую. Сходи вон курам своими подвигами похвастайся. Они слушать любят… Разогреть самовар, расставить чашки да положить на скатерть блюдо со сдобой – дело нехитрое…
Стрельцы благоразумно не показывались в секторе оконного обзора.
– Все тихо было. Проблем дорожно-транспортных – никаких, драк да действий хулиганских – не замечено, с жалобами народ не являлся, ворье всякое стыд и меру знало, отчего ж не работать при такой-то жизни? Тут бы и я, старуха болезная, одна за всем порядком уследила. А вот недосмотрела только… Кота-то своего верного, Васеньку моего благородного, я ведь на подворье немецкое отправила! По приказу твоему с кошками ихними о слежке за мессой этой проклятущей договариваться.
– Шмулинсон, – догадался я.
– Он самый, злодей! – хлопнула ватрушкой по столу разгорячившаяся бабка.
– Все ясно, прячась за растениями, он дунул по центральной улице и решил, что в бане уж точно от вас спрячется.
