Если прошлое наводнено «попаданцами», переписывающими историю, то у времени должны быть свои защитники. Герой попадает в 1941 год и вынужден пройти испытания фронтового ада, борясь за выживание и пытаясь помешать тем, кто хочет изменить ход великой войны.
Врач вложил мне в руку кусок рваного железа:
— Осколок из ноги, полюбуйся.
Я скосил глаза на ладонь — через стоявшие в них слезы осколок выглядел неясным красно-черным пятном. Теплым и тяжелым…"
"Потом на кожу головы стали накладывать швы. Острая кривая игла раз за разом вонзалась в неподатливую кожу, я громко стонал, собирая уходящие силы, чтобы не потерять сознание — не дай Бог никому испытать подобную экзекуцию вживую! По брякнувшим на поднос инструментам понял — вроде бы конец моим мучениям. Перебинтовали голову и ногу.
— Все, уносите. Следующего давайте.
Санитары сгрузили меня на носилки и занесли в большое помещение. Наверное, раньше здесь спортзал был — у одной стены желтела шведская стенка. Меня переложили на матрас на полу, и я отключился.
Пришел в себя уже к вечеру. Понял это по темным окнам. Во рту все пересохло, язык — как наждак. Я попытался повернуться на бок — спина совсем затекла и вскрикнул от острой боли в ноге. То, как меня оперировали, я еще помнил, но как попал сюда, в госпиталь, не представляю — полный провал памяти, просто черное пятно.
Подошла медсестра, пощупала лоб:
— Жара нет. Пить хочешь?
Я слегка кивнул. Сестричка приподняла мою голову и поднесла к губам кружку с водой. Я напился. Боже, какое удовольствие — попить простой воды!
— Судно подать?
Я вначале и не сообразил, а когда понял вопрос, замотал головой:
— Не надо. Сестра, я где?
— В госпитале, миленький, в Вязьме. Лежи, набирайся сил.
Дня через два голова перестала кружиться и болеть. Я даже присаживался на матрасе, опираясь спиной о стену. В большом зале лежало, наверное, около сотни раненых. Сновали медсестры, делая уколы и раздавая таблетки. Ходили с носилками санитары, приносили вновь поступивших и уносили умерших. Я заметил, что умирали почему-то чаще всего ночью, и утром санитары, делая обход зала, выносили, прикрыв простыней, одного-двух-трех умерших. Столько смертей и страданий сразу, вот здесь, совсем рядом, я еще не видел. Но и чувства страха, брезгливости не было. Коли есть раненые, будут и умершие. Есть жизнь и есть смерть, как печальный, но неминуемый итог жизни.
Молодой организм быстро восстанавливался. Я ел, много спал, понемногу двигался. На пятый день уже ковылял, хватаясь за стену.
На шестой день город подвергся бомбардировке. Тяжело груженные бомбовозы Люфтваффе низко кружили над городом и сбрасывали бомбы. Они рвались рядом, но в госпиталь не попала ни одна. Наверное, у гитлеровских летчиков были цели поважнее.
