Гул снарядов гремел вдали, когда он шаркающим шагом поднимался по склону, как машина, пронзенное пулями. Кусты и камни лишь незначительно задерживали его стремительный бег, словно механический монстр, двигающийся без остановки к своей цели.
Я рад тебя видеть живым и здоровым, вернувшимся в свои стены. Дом тебя дождался в целостности, хотя многие в городе разрушены.
– Здравствуй, Гилани. Проходи, садись. Извини, что принимаю на кухне. Дом дождался меня, но без хозяйки он пришел в запустение. В комнате я только ночую, и потому туда не приглашаю. Будешь чай?
– Я привез бутылку хорошего грузинского коньяка. Это лучше чая.
– Давно мы с тобой не виделись, – заметил Джамбулат. – Ты забыл, что я не пью…
– Ты не пьешь вообще или не пьешь со мной?
– Я не пью вообще и в принципе.
– Трудно тебе, наверное, было на «зоне»…
– Там никому легко не бывает.
– Но иметь там принципы – это не каждый может себе позволить.
– Если человек имеет принципы, его уважают везде, а там особенно. Так что, у тебя неверное представление о жизни в «зоне». Ну-да, твои годы еще молодые. Придет время – узнаешь…
– Предрекаешь?
– Просто не советую зарекаться…
– Хороший совет, – усмехнулся Гилани Гирмасолатович.
Гилани Гирмасолатович выдвинул табуретку из-под кухонного стола, посмотрел на нее, словно проверяя чистоту, и только после этого, слегка поморщившись в сомнении, сел, забросив нога на ногу и сцепив на коленке пальцы. Поза была довольно легкомысленная и никак не вязалась с обликом самого важного гостя. Может быть, он просто таким образом хотел показать свое несерьезное отношение к этому визиту.
– Так что, чай будешь? – спросил Джамбулат.
– Нет, спасибо. Я чай только дома пью. Или в Японии, когда туда заглядываю… Такой чай в здешних магазинах не купишь, а от другого удовольствия не получаешь. Это все равно, что после настоящего грузинского коньяка ординарный вермут из горлá хлебать…
– Спасибо, оценил, – хмуро ответил Джамбулат.
Гилани Гирмасолатович кивнул, кажется, себе в ответ на собственные мысли и нисколько не смутился тем, что его обвинили в нарушении национальных традиций. Он поднял руку и повел пальцами. И тут же охранники, привычные, видимо, к таким жестам, вышли во двор, оставив их наедине с хозяином.
