Потому-то Лена и Ирина, обычно передвигающиеся вразвалочку, решили поторопиться. Абы как распихав конспекты по сумкам, обе поспешили за одногруппниками. Сверившись с расписанием в главном фойе (которое частенько менялось из-за заочников-первокурсников, приехавших на осведомительную установочную сессию), девушки двинулись в сторону внутреннего университетского дворика, ибо третьей парой значилась физкультура. Физкультура, посещать которую ей становилось все сложнее.
Впрочем, как и лекции по экономике, ведь вел их тоже Макаров.
«Боже! Дай мне сил! Я справлюсь. Я справлюсь! Как не фиг делать!»
Прошедшие две с небольшим недели хоть и пролетели стремительно, дались ей ой как непросто. Продолжая держать данное самой себе слово, Лена прилагала максимум усилий, чтобы пересекаться с Виктором Эдуардовичем как можно реже. А когда встречи было ну никак не избежать, она делала все от нее зависящее, лишь бы только не оставаться с ним наедине (ибо ни себе, ни ему более не доверяла), и тратила на это просто колоссальное количество энергии. Возможно, подобные маневры удавались ей по той простой причине, что сам мужчина особой инициативы в отношении нее не проявлял. Он не вылавливал ее в коридорах, не просил, как раньше, остаться после пары. Не настаивал на отработках прогулов, о которых твердил прежде.
И данный факт страшно ранил Лену. Задевал за живое. Уязвлял самолюбие.
В глубине души (подобно конченой дуре) она все же надеялась, что после всего случившегося он не воспримет ее слова и просьбу держаться от нее подальше… всерьез.
Но он воспринял. И похоже, воспринял буквально.
Нет, они продолжали общаться. Здоровались.
Вежливо улыбались друг другу. Временами даже обменивались саркастическими шуточками.
Но всегда исключительно на публике. Демонстративно. Наигранно.
Однако, несмотря на кажущуюся дистанцию, из своего поля зрения Макаров никогда ее не выпускал. Он просто наблюдал за ней со стороны. Белова постоянно ловила на себе его тяжелые задумчивые взгляды. Постоянно чувствовала исходящее от него напряжение, гнев, неуемную тоску и… голод. Жуткий голод, зарождающийся в глубине его каре-зеленых глаз.
Он будто сдерживал себя — и сдерживал из последних сил.
Будто затаился на время и выжидал что-то, одному ему известное.
Но… иногда (все чаще) от тех взглядов ей становилось нечем дышать.
Они ощущались самым настоящим прикосновением.
Горячим. Властным. Собственническим.
Обжигающим кожу. Оголяющим все нервы. Опаляющим нутро.
В такие моменты Беловой хотелось от безысходности на стену лезть.
Или выть во всю глотку, надрывая свои бедные голосовые связки.
У нее не получалось вытравить его из мыслей. Не получалось забыть.
Но она старалась. Искренне старалась.