Дашка с глубоким вздохом переваливается через сугроб, окутанный морозным туманом. Белесый полумрак пурги лишь немного освещает ее подошвы в валенках — она ищет свой дом в этом бездонном белым хаосе, но чуйка не справляется со сложившейся ситуацией. Ветер гонит Дашку как по тюленьому бочковатому льду, и каждый шаг становится опаснее предыдущего....
Появится в уголовном деле последняя запись: убит при попытке к побегу. Кто докажет обратное?
— Бегом! Пошевеливайся!
Но куда бежать, впереди — никакого просвета. Одна тайга, — глухая, злобная. Она не хаза, в которой можно спрятаться, дух перевести. В ней сейчас все на виду. Как на ладони. И честь, и бесчестье воров.
— Ложись! — впиваются в тело корни, сучки, колючая аралия и шиповник. Пеньки переламывают живот. Колени от этого лиха в кровь сбиты.
— Вста-ать! Бегом!
Ноги перестали слушаться. Упал фартовый со стоном.
Приклад ружья больно ударил по спине. Мужик взвыл, но не встает. И вдруг удар страшенной силы по пяткам. Обжег до макушки. Ворюга не встал — вскочил. Глаза на лоб от боли. Дышать нечем. А ему в самое ухо:
— Бегом! Марш!
И снова зайцами через кусты, пни, коряги и завалы. Через тайгу, так похожую теперь на судьбу фартовую. В ней кое-где подснежники. Фартовые их не видели, не замечали. Такому испытанию их подвергли впервые.
Охрана вымоталась, выбилась из сил. Но виду не подала. И с чего взъярились? Ни жить, ни сдохнуть не дают. На лицах законников грязь комьями повисла. Одежда в клочья порвалась. Охранники не видят. Знай свое:
— Лечь! Бегом! Ложись! Вставай!
— За что? — вырвалось у бугра.
— Ты еще поговори мне?! Не понял, за что? — насупился старший охраны.
И снова, до самой темноты:
— Ложись! Бегом!
Из глаз искры сыпались. От усталости иль вправду ночь в тайгу пришла, когда воров пригнали к палаткам?
Болело все.
Где чье место? Какая разница? Скорее лечь — без команды, провалиться в сон, как в пропасть. Забыть этот день. Он был и не был. Он отнял не один год жизни. Но все же не отнял дыхание. Все ли встанут завтра утром?
Перекурить бы. Да до того ли? Все из рук падало. Глаза слипались. Спать. Смертельная усталость, ее блатные впервые познали на собственной шкуре.
А политические уже закончили ужин.
Митрич, ближе всех усевшийся к костру, к теплу, налил кружку чая, интеллигенту Косте подал:
— Согрей душу. Испей таежное. Я в заварку чагу нарезал. Она от желудочной хвори лечит, силу дает.
— Налейте и мне, — попросил старший охраны, подсев к костру. Его тоже к теплу потянуло, к людям.
Митрич подал ему кружку, налитую доверху. И, пришурясь, по-стариковски близоруко в огонь уставился.
