В тени кленов и лип, где Михаил Гройс провел долгую прогулку утрою дня, ожидая своей судьбы. В кофейне он встретится с массажистом, а вечером – с теми, кто готов предложить ему последнюю возможность в жизни. Ключ к решению всех загадок за закрытыми дверями найдется именно здесь....
– Но я у нее как у Христа за пазухой? Если, не дай бог, заболею, Надька надо мной в лепешку расшибется. А у Гули что?
– Гуля добрая. Ты сам мне рассказывал!
– У нее сын-инвалид! Какое там харчо, какие котлетки. Никогда она за мной так ухаживать не станет, как Надежда. Ребенок из нее все силы вытягивает, все соки высасывает. А мне что останется? Нет, сестренка, я на такое не согласен. Роман покрутить пару лет, да хоть десять – это всегда с радостью. А семейная жизнь – дело такое, ответственное. Жену надо не по симпатиям подбирать, а с умом.
Он досадливо щелкнул языком. Все-таки с мужиками проще, они такие вещи сами с полуслова понимают. А женщины глуповаты. Даже сестра – хоть и хорошая девчонка, но видно, что ей не по нраву его объяснение. Взгляд пустой, лицо потемнело. Что-то кипит у нее в голове – детский супчик из грязи, песка, листьев и дождевой воды. Получается несъедобное варево, только куклам разливать в игрушечные тарелки. А здесь взрослая жизнь, не игра в песочнице.
До чего же жаль, что эти двое, устроившие вчера такую заварушку, все ей рассказали.
– Я вот думаю, – медленно сказал Тимур. – Кому нужна правда? Зачем ее в культ возводят? От правды только хуже. Не узнала бы ты моих секретов, все были бы счастливы. Ты бы считала, что твои деньги идут на благородное дело. Тебе от этого приятно: вроде не впустую небо коптишь, содержишь инвалида… Сразу появлялся смысл у твоего брака! Ты не отпирайся, я же понимаю! И Гульке было хорошо: я им лекарства привозил, баловал ее… Про себя я тебе уже рассказал.
– Не дам.
Он с сожалением вздохнул.
– Вот видишь. Я об этом и говорю. У всех все рухнуло. Всем плохо, только твоим двоим правдорубам хорошо.
У него оставалась надежда, что она передумает. Во взгляде ее что-то мелькнуло… И лицо как будто ожило.
– Какая же ты сволочь, – почти спокойно сказала Динара. – Лживый, ленивый альфонс.
– Зачем обзываешься? – огорчился Тимур. – Грубостей не хочу слышать.
Вместо того чтобы извиниться, Динара вполголоса произнесла несколько фраз. Тимур вскочил. Даже от мужчин на стройке он не слышал такой грязной брани и никогда не думал, что его маленькая сестра может произнести вслух подобные слова. Динара уже ушла, а он все топтал растерянно окурок, думая о том, что следующий месяц в клубе у него не оплачен.
Василий уже четыре часа рубился в старый добрый «Мортал комбат», изредка отвлекаясь на пиво.
