Он выиграл, и матросу пришлось заказать виски для всей честной компании.
— У дам успех, как всегда, — хихикнул Мэт.
Он был доволен, что выиграл, а матрос в избытке пьяного великодушия доволен, что проиграл. Чокаясь, они обменивались рассказами о виденных ими чудесах, а публика слушала, разинув рты, как они рассуждали о москитах, муссонах, барах, восточных базарах, судовых бисквитах, пагодах, священных и не священных коровах и о формах и интимных анатомических особенностях армянок. Анекдоты лились таким же щедрым потоком, как и виски, до тех пор, пока у матроса, который в питье значительно опередил Мэта, не начал заплетаться язык и появилась пьяная слезливость. Тут Мэт, считавший это еще только началом своих ночных развлечений и полный преувеличенного чувства собственного достоинства, стал искать предлога отделаться от собутыльника.
— Чем заняться человеку в этом полумертвом городишке? — вскричал он. — Неужели вы не можете придумать что-нибудь веселое?
Здесь не было людей того круга, в котором он вращался до отъезда в Индию, и никто его не знал. А раз им не было известно, что он уроженец старого города, он предпочел, чтобы его сочли приезжим, каким-нибудь блестящим космополитом.
Но никто не мог придумать для него достойного развлечения, и все молчали; наконец кто-то предложил:
— Как насчет бильярда?
— А, бильярд! — отозвался Мэт серьезно. — Это уже нечто в моем вкусе.
— Бильярд! — заорал матрос. — Да я на этом деле собаку съел! Я согласен играть с кем угодно на что… что угодно… я… — его голос перешел в пьяное бормотанье. Мэтью безучастно смотрел на него.
— Вы чемпион, не так ли? Что ж, отлично, играю на пятьдесят, по фунту партия, — задирал он его.
— Согласен, — прокричал матрос. Он смотрел на Мэтью, полуопустив веки, качая головой, и объяснял в несвязных, но бесспорно сочных выражениях, что скорее он позволит разрезать себя на куски и замариновать, чем откажется от своего слова.
— Где деньги? — торжественно спросил он в заключение. Оба вынули свои ставки, и те зрители, которые первыми предложили играть, удостоились чести хранить их до окончания партии. Здесь никто еще никогда не играл на такую неслыханно большую ставку, и вся толпа, возбужденно жужжа, повалила в бильярдную. Игра началась.
Мэтью, сняв пиджак, с видом настоящего специалиста начал партию. Он считал себя прекрасным игроком, так как усердно практиковался в Калькутте, — часто и в те дневные часы, когда ему полагалось сидеть на службе за конторкой. К тому же он с тайным удовольствием видел, что его противник в том состоянии, в котором он находится, не может с ним тягаться.