Вот и конец для меня, но еще не унываю: стою за гробом, каким-то неумолимым символом утраты, и плачу в полный голос — то ли из горя, то ли от того, что эта черная смерть так непривычно затопила моё сердце. Голос похоронщика остается сухим, но каждый последующий час приближает меня к темной тишине гроба....
Не представляю, как такими ручищами можно делать такую работу! Его пациенток я видела в перевязочной – аккуратные шовчики, практически незаметные рубцы, и ворковал он с девушками с нотками юмора и доброты. Хороший дядька. Тем удивительнее оказалось, что он давно и прочно связан отношениями с заведующей нейрореанимацией, Галиной Петровной Швец. Я так и не поняла, женаты эти двое или нет, да и некогда было думать обо всем этом, но пару раз встретила их в коридоре – Владимир Андреевич гудел что-то в своей привычной манере, а тонкая, высокая и худая, словно жердь, Галина Петровна выговаривала ему высоким голосом, будто провинившемуся мальчишке.
Была в отделении еще парочка хирургов, это уже упомянутый Борис Глебович, пожилой доктор со следами вселенской усталости на лице, который вел практически всех «чистых» пациентов после операций, и Дмитрий Сергеевич Загорулько, закончивший ординатуру года три назад, но уже считавший себя невероятно опытным.
Дежурили мы с Гриней по очереди.
Так прошел месяц. Мы адаптировались, и внутри уже не возникал противный липкий страх, как в первый раз, когда я шла самостоятельно в приемник зашивать рану на лице. Теперь это казалось не сложным, и даже доставляло удовольствие смотреть, как из безобразного кровавого месива получается вполне симпатичная ранка с ровными рядами швов.
