Запах цветущего кедра непременно заставлял слушать природу — пение птиц, шелест листвы и журчание воды. Внутри палатки царила мгла, но при этом холод и сырость постепенно пробуждали сознание. Женя быстро заменила влажный подстилённый спальник на жердёное основание, чтобы избежать неприятного разницы в температуре....
Прокурорский чуть не подавился и, чтобы скрыть смятение, наехал на ясашного, дескать, мясо жёсткое — не угрызёшь. Бурнашов Сорокина в лицо не знал, поэтому обратил внимание только на его странный вид и некое заворожённое отстранение в глазах. Но Кошкин вовремя вспомнил, что почти уволен, собрался в адвокаты и ощутил соответствующий кураж — налил стакан водки.
— Вкуси, клиент! — и положил перед ним щедро оторванный козлиный бочок.
— Он не арестует — не бойся, — язвительно заверил Гохман. — Его пнули из прокуратуры.
— Нет, я же знаю, — простодушно признался Сорокин. — Вы — следователь Кошкин. Потому я и пришёл к вам, чтоб потом недоразумений не было, чтоб сами всё зафиксировали. А то много всяческих домыслов будет, версий, вопросов. Особенно когда канадское правительство вмешается...
Кошкин посмотрел недоумённо, из сказанного он ничего не понял.
— Зачем оно вмешается?
— Из-за меня.
— Давай сначала выпьем! — решил прокурорский. — С тобой без стакана не разберёшься.
— Это смертельный яд, — признался Сорокин. — Чишовел... От него люди сначала теряют свой образ, потом умирают. Запретный плод.
— Ты хоть раз в жизни пробовал эти плоды запретные?
— Нет ещё...
— Тогда брось свои заморочки и не прикидывайся. Пей и закусывай, пока угощаю. Заодно испытаем, какой это яд!
Тот посмотрел на Кошкина с надеждой, вдруг взял стакан, залпом выпил до дна и стал жадно сгрызать мясо с козлиных рёбер.
— Ну вот, можешь, когда захочешь! — одобрил Кошкин. — И как? Не стошнило? Прокатился твой яд, как по маслу?
— Я ничего не чую, — с сожалением произнес Сорокин, прожёвывая. — Чишовел не имеет ни вкуса, ни запаха...
— У вас случилось что-то непоправимое? — спросил Бурнашов, тревожно наблюдая за Сорокиным.
— Да, случилось, — живо откликнулся тот, налил себе и выпил ещё стакан, словно воду. — Я избавился от многолетней зависимости.
Прокурорский усмехнулся.
— Ты так, братец, можешь и горькую запить.
Сорокин отложил ребро и вытер руки о пижаму.
— Нет, я пить больше не буду. И мясо есть. Это в первый и последний раз. Вот увидите.
— Всё понятно, — со знанием дела заключил Бурнашов. — Тебя бросила любимая женщина.
Тот неожиданно просиял.
— Она не бросила! Её похитили. Наконец-то это свершилось! И я теперь свободен и даже счастлив.
Мужики за столом вопросительно переглянулись.
