– Неужели успела повеситься? Да нет, он бы тогда сразу выскочил, а он там пробыл столько, что мы с Тарасом успели не спеша и по стаканчику опрокинуть, и по сигаретке выкурить…“
Подошел я, сделал соответствующее лицо и тихонько рявкнул:
– Я тебе не дядька Андрий, а друже командир. Уяснил? Штаны подбери и докладывай внятно!
Он кое-как, не глядя, натянул портки и как-то так скуляще говорит:
– Друже командир, це ж нечистая сила…
Причем заикается так, что я едва его понял – а прежде за ним такого не водилось. Переглянулись мы с Тарасом, плечами пожали. Спрашиваю я его холодным командирским тоном:
– У тебя что, со стаканчика коньяку разум помутился? Какая такая нечистая сила?
У него губы трясутся, зуб на зуб не попадает:
– Она… там… нечистая сила… зверь, а не баба…
– „Зверь, а не баба“ – это ж даже хорошо… Ты, я так понимаю, возвращаться не намерен?
Дмитро головой трясет, кинулся к столу, льет коньяк так, что из стакана уже на скатерть потекло. Махнул я мысленно на него рукой и пошел в спальню.
Там все в полном порядке. Живехонька наша Надийка, лежит голая – статуэточка – и в потолок смотрит. Ох, дивчина! Долгонько Тарасу ждать придется, пожалуй что…
Подошел, присел рядом, помял ее грудки кругленькие, обстоятельно, без лишней поспешности, погладил там и сям, поласкал. Она не шевелится, не противится, только покосилась на меня с такой ненавистью, что дураку ясно: могла бы – убила бы. Ну, меня это нисколечко не трогает, я ж не отвергнутый влюбленный, совсем другая у нас ситуация. „Ничего, – думаю, – жги взглядом, не сгорю. А ножки все равно раздвинешь, гордая. И попробую я с тобой все, что в немецких журнальчиках видел, каких вы с муженьком отроду не видели. Такую шлюху из тебя сделаю – пальчики оближешь…“
– Ну что, – говорю, – Надийка, пора ножки раздвигать…
Она раздвинула, все так же в потолок глядя. Лег я на нее… И сердце чуть не оборвалось.
Там, где только что было смазливое личико с кудрями по плечам, вдруг объявилась звериная голова, и тычется мне в рожу оскаленная волчья морда, шерсть чувствую щекой, мокрый звериный нос, клычищи в слюне блестят, и все это так натурально и так доподлинно, что сердце в пятки ушло. А ноздри звериным запахом залепило.
Уж и не помню, как меня с постели снесло. Стою, как дурень, со спущенными штанами. Ошарашило меня нешуточно, но я ж не сопляк Дмитро, чтобы с визгом убегать. Белый день вокруг, большущий город, XX век…
Посмотрел на нее – ни капельки звериного, личико прежнее, человеческое, очаровательное.
