Автор
В дверном проеме крохотного спальни мерцали холодные звезды — и только не темная ночь, но лицо прекрасной женщины с алой розой в руке. В унаправленных взглядах отражались потоки страха, предательства и невероятного шока. Этот день обещал стать настоящим адом для него — но не так как он ожидал....
— Помню, как мать частенько плакала из-за него, а потом он потерял все, включая наш дом, в той, последней игре.
— И это все? Все, что ты можешь сказать?
Энтони почувствовал, что вновь теряет терпение.
— Хочешь знать, что наиболее живо отпечаталось в моей памяти? Тот человек, который вырастил меня. Помню, как Тобиас учил меня играть в шахматы. Как нанял наставника, чтобы мне не пришлось уезжать в школу после смерти Энн. Как подарил мне первую бритву и показал, как ею пользоваться. Как разговаривал со мной о том, чего следует ожидать от настоящего мужчины, и о необходимости всегда хранить свою честь.
— Довольно, — поднял руку Доминик. — Я тебя понял.
Энтони схватил еще один пирог и с наслаждением откусил.
— А каким был он? Тот человек, который воспитал тебя как своего сына?
Доминик рассеянно оглядел темную улицу.
— Временами он казался скорее дедом, чем отцом. Его мучила подагра. Он целыми днями сидел в кресле, подняв ногу на табурет.
— И это все?
Доминик помялся.
— Нет. Это он подарил мне мой первый телескоп и показал, как наблюдать за Луной.
— Он видел в тебе сына.
— Да. И я любил его и уважал. Он умер, когда мне было семнадцать. Я ничего не знал о своем настоящем отце, пока после кончины матери не нашел ее дневник. Может быть, Бартоломью Худ и знал, что я не его сын, но ничем этого не показывал.
— Если как следует поразмыслить, — объявил Энтони, — окажется, что нам обоим повезло с людьми, которые нас вырастили.
Доминик издал какой-то странный звук: то ли стон, то ли иронический смех.
— Хочешь сказать, что на их месте мог оказаться кто-то вроде нашего отца? Я как-то не думал об этом в таком свете. И опять ты прав.
Лавиния налила себе стаканчик шерри, уселась в кресло рядом с Тобиасом и, поставив ноги на небольшой табурет, уставилась в низкое пламя, тлевшее в камине."
"Сейчас, в два часа ночи, в доме царила тишина.
Теперь она пожалела, что разрешила ему остаться. Несмотря на то что Тобиас умело скрывал усталость, она чувствовала, что он еле держится на ногах: стоило посмотреть только, как осторожно он опускается в большое кресло и бессознательно растирает левую ногу.
