Автор
В свете ламп и зажженных свечей, Юля сияет центре комнаты — платье белое, глаза яркие, как будто приглашает к танцу. Мир вокруг погружается в молчание, а ты стоишь у входа, дрожа от ожидания. Это Запрещенные слова, где каждый шаг должен быть обдуманным, каждая фраза — нежданно-негаданной....
— Ты у меня в голове раскладушку поставила, прикинь.
«А ты в мою голову уже закатил свой чертов байк».
— Это не очень похоже на то, о чем говорят… друзья, — пытаюсь держать границы, но ощущается это жалко.
— Би, ну какие нахуй друзья? Спорим, если я тебя поцелую, а потом засуну руку тебе под юбку, там все будет очень не по_дружески?
— Вот прямо сейчас ты… — я тяжело дышу, чувствуя, как краска стыда заливает щеки, — нарушаешь наш договор.
— Мне запрещено тебя трогать, — он подходит вплотную, его тело почти касается моего, но руки Слава выразительно держит в карманах джинсов, — запрещено смотреть на тебя в офисе, запрещено на тебя претендовать.
Претендовать на меня?
Я стараюсь бороться с эмоциями и волнением внутри, не давать ни себе, ни ему повод думать, что прямо сейчас эти дурацкие правила можно нарушить. Потому что я абсолютно не готова — ни к новым отношениям, ни, тем более, к воскрешению старых. Даже если все наше с ним «было» — это два оргазма, боль и длинные анонимные переписки о книгах.
Даже если мне хочется оступиться, плюнуть на попытку контролировать свою жизнь и позволить Дубровскому… все.
Но безжалостное: «А что потом, Майя…?» все-таки немного отрезвляет.
— Пункт «не смотреть на меня в офисе» можешь вычеркивать, — я стараюсь придать своему голосу нотки пофигизма, как будто речь идет не о деле всей моей жизни и моей блестящей карьере, а о смене старой обуви на новую, даже.
Слава хмурится.
Его напор сменяется серьезностью и я мыслено с облегчением выдыхаю, потому что сейчас он как никогда был близок к тому, чтобы подавить мое сопротивление.
— Что случилось, Би? — Серебряные глаза темнеют до гранитно-серого. — Блядь, Би, только не говори, что…
— Я увольняюсь, — быстро его перебиваю. Почему-то мне очень важно произнести это вслух самой. Впервые зафиксировать болезненное решение за пределами своей головы.
— Ты серьезно? — переспрашивает он, и в его голосе больше нет и тени игривости. Только холодное, острое недоумение.
"— Я серьезно, я увольняюсь, — повторяю, и на этот раз мой голос звучит тверже. — После конференции. Не могу здесь больше работать. Не могу видеть их каждый день. Не могу делать вид, что ничего не происходит. Кажется, это называется «капитуляция».
Он отступает на шаг. Его лицо становится непроницаемым, как каменная маска.
— Капитуляция, Би? — На мгновение мне кажется, что если бы он мог — то затолкал эти слова обратно мне в рот.
