Автор
В Запрет на Любовь, читатели окунутся в тайны и перипетии между двумя человеками, брошенными судьбой. Сюжет развивается по скрытому пути, где каждый шаг повседневной жизни скрывает сложные интриги и загадки, которые потихоньку раскрываются во время романтического романа. Каждая глава открывает новый уголок в этом мрачно-сладком трагическом сюжете, где любовь становится единственным светом среди бездны зависти и ревности....
Одна проколола пупок и теперь без конца им по школе светит, — недовольно смотрит на цокающую Ковалёву. — Второй решил, что он Батюшка.
Присутствующие громко смеются, глядя на худосочного Петросяна, чью шею украшает толстая цепочка и большущий крест.
— Это дядя Вазген подарил на день рождения. Тренд сезона в Армении.
— Тренд… Сними, не богохульствуй! Третий побрился ни с того, ни с сего чуть ли не налысо, — на Ромасенко кивает.
У него и правда новая причёска. Если это, конечно, можно так назвать.
— Это его мамин хахаль к армии готовит.
— Завали хлебало, Котов, — сын директрисы коршуном смотрит в сторону одноклассника.
И столько злости в его взгляде, что меня вдруг реально посещает мысль. А не правда ли это?
— Четвёртый чернилами испоганил спину, — продолжает Шац.
— Татуировки — это искусство, Матильда Германовна.
— Искусство, Горький, это картины Айвазовского. А вы, простите, фигнёй страдаете, выражаясь вашим молодёжным сленгом. Что потом в шестьдесят будешь делать со всей этой красотой, когда кожа, как на Добби, обвиснет?
— Я так далеко не загадываю.
— Что за мода себя уродовать?!
— Он художник, он так видит, — подаёт голос Абрамов.
Сидеть, судя по всему, собирается с вышеупомянутым Горьким. Прямо передо мной. Вот ведь «подфартило».
— Ой! Ты бы уж вообще молчал, дорогой!
— А я что?
— Плоды твоего самовыражения мы регулярно наблюдаем на стенах мужских и женских туалетов.
— Так это не я. Почитатели творчества…
Девочки хихикают, стреляя глазами.
Фыркаю.
Почитатели творчества, надо же!
— Вам же зашёл наш новый трек на репетишн?
— Администрации не зашёл, Абрамов! Всё, прекращаем базар.
— Нет.
Они, наконец, замолкают.
— Свободный, ровно встань.
— Сорян. Спина болит после трени, — нехотя выпрямляется тот во весь рост.
— А голова? — прищуривается Шац.
— И голова.
— Вот! А я, между прочим, говорила твоему отцу! — поднимает вверх указательный палец.
— Чё говорили?
— Что тебе мозги все напрочь отобьют на этой твоей секции дзюдо.
— Я в ночи писал и ваще я — самбист. Вы когда, блин, запомните?
— Не блинкай, Джеки Чан! Каратист. Самбист… Неважно.
— Ещё как важно!
— Ладно всё. Сели, — устало отмахивается, водрузив на нос очки. — Начнём уже.
Опускаюсь на стул и…
Он подо мной буквально разваливается.
Подкрутили болты?
Ну что за сволочи!!!
— Эпично загремела, Джугашвили!
Больно ударившись копчиком, морщусь.
