В зале бракосоха кипела атмосфера ожидания, пока Василий Протопелин медленно выпивал тосты и смотрел на собравшихся. Страшное слово "война" уже давно перешло из детских воспоминаний в реальность — теперь это было как проклятие, сглаживающее неровности жизни. Здесь каждый знал, что рано или поздно придется бросить все и отправиться на войну....
Они осторожно спустились вниз, выбрались на улицу, перебежали в соседний дом, протиснулись в маленькую железную дверцу и, держась за стены, на ощупь пробрались в низкий сырой подвал. Раньше в нем жильцы хранили картошку. Протопелин нашел в углу свободное место, расстелил пальто и усадил жену с дочерью. В импровизированном бомбоубежище стоял полумрак, только в глубине у стены светил чей-то фонарик. Поначалу Василий Валерьянович лиц не разглядел. Но глаза к полумраку понемногу привыкли, и он распознал соседа.
– Тихон Андреевич, ты?
– Я, Валерьяныч.
Снаряд угодил в дом. Страшный грохот и вспышка – последнее, что ощутил Протопелин.
Сколько времени прошло, он не знал.
Гали больше нет. Нет и Настеньки. Жена и дочь – единственные близкие ему люди. Галя дождалась мужа из тюрьмы и потом никогда не попрекала. Хотя хорошей работы на воле он так и не получил. Судимость – пожизненное клеймо. А вины не было. Была принципиальность. Егерь услышал пальбу и побежал на звук выстрелов. Партийный босс завалил оленя. Протопелин застал его над тушей. В заповеднике охотиться запрещалось, но начальству законы не указ.
– Не тронь, мой трофей! – прорычал красный вельможа.
– Браконьерите в заповеднике! А еще член партии, – пристыдил егерь. – Вы задержаны.
– Я тебе, мать твою, покажу, задержаны! – прошипел стрелок и позвал охрану. Протополина скрутили и отняли ружье. Из его ружья добили оленя, а самого сдали в прокуратуру. Потом суд. Из трех отсидел год. Выпустили по амнистии.
