Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
Когда царевны вывели плачущую Харавониху, боярин, разбитый ударом, ещё дышал.
Эрелис припал на колени. В его ладонях судорожно стиснутая рука Харавона наконец обмякла, расслабилась."
"– Бла… го… словен… госу… дарь, – выдохнули перекошенные губы. С мукой, через великую силу, но внятно.
Тут жила на лбу вздулась уже у Эрелиса. Эльбиз пала рядом с братом, её руки легли поверх его рук. Сберечь! Удержать!..
Память Ознобиши листала целебники, искала спасительное средство, но находила лишь что-то о чуде царского прикосновения.
В зрачках Харавона расплывались дальние огоньки, пристальный взгляд стремился за окоёмы. Стенной жирник испустил струйку копоти, пламя норовило соскочить с фитилька.
– Не смей тыл казать, боярин. Не срамись, – сквозь зубы выговорил Эрелис.
Харавон моргнул. И ещё раз. Дыхание стало ровнее. Взгляд медленно возвращался в пределы этого мира.
Ознобише помстилась бледная тень, отступившая от боярина. Недалеко… совсем недалеко…
– Присмотришь, сестра, – велел Эрелис отрывисто.
Прав был Невлин!..
Незачем погружать нежный девичий ум в ярость и кровь прошлого!..
Иначе дождёшься от голубки соколиного лёта и за голову схватишься: как обуздать?..
Пока ослабевшему боярину ладили носилки, Вагурка живой ногой доставила царевне оружие, стёганку и кольчужку.
Жадно облачаясь, Эльбиз перехватывала ладонь Харавона то одной рукой, то другой. Не отпускать! Она легко управлялась с головными болями брата. Зашёптывала кровоподтёки Сибиру и рындам. Хватит ли силы сражённого боярина от мостика оттащить? «Делай что можешь.
Царевна Змеда, сперва ошарашенная проворством событий, словно очнулась и в свой черёд подоспела к великой сестре. Как могла укрепила её руки своими.
Отроки взялись за копья, всунутые под щит, подняли, зашагали.
На узкой витой лестнице носилки поворачивались с трудом. Тогда вспомнили про подъёмник, но тот был чуть просторнее кресла, да и делался для владыки, то есть ветшал в праздности.
