Из-за него уже трудно что-то поправить…»
Девочка хотела сказать, что вовсе никуда не торопится, просто скучает по маме, а потому – хоть сейчас за все мостики, какие ни есть… Рука, сотканная из блёсток куржи, поманила её в колеблемые завесы, за кучу обломков и снега, оставленную обвалом.
«Помоги, зрящая. Я жду гораздо дольше, чем ты…»
Витязь всё постукивал топором. Искал прохода меж скал, обточенных столетними водоворотами. Матерился сквозь зубы, не находя. Рабыня пошла за призрачным провожатым. Жаль было рушить хрупкие кружева, но иней вырастет снова… о нём ли печалиться двум живым… пока ещё живым… и одному давно неживому?
«Вот здесь. Отвали вакорину…»"
"– Ты кто, старинушка? – запоздало спросила девочка. – Хозяин Речной?
Страха не было.
«Я погиб здесь много поколений назад. Помоги…»
Коряга была громадна и страховидна. Пень с размётанными корнями напоминал человеческое тело, изломанное, павшее навзничь, полное муки. Коснёшься – застонет, закровоточит…
«Помоги!»
– Дай ума, Владычица Милосердная, святую волю твою посильно исправить…
Топляк, с виду неподъёмный, уступил на диво легко. Как будто и впрямь что-то здесь дожидалось руки, способной помочь.
Под корягой еле слышно, как умирающий котёнок, лепетал ключ. Вот чьё дыхание серебряным узорочьем заполняло пещеру… и подтачивало ледяные своды над головой. Некогда мощный родник, размывший речное дно омутом, по капле точился сквозь груду ржавого хлама. Девочка различила спёкшиеся обрывки кольчуги… наручень, источенный временем и водой… головку ржавой секиры, упокоенную в песке. А у ворота железной рубашки – буро-чёрное слоистое сито. Судя по налобному украшению, прежде бывшее шлемом.
Рыбы и раки давно растащили плоть, десятилетия уничтожили даже кости. Осталась лишь печальная тень, почему-то не ушедшая за звёздную реку.
«Возьми…»
Прозрачная десница указывала на шлем.
Сплошная ржавчина рассыпалась от прикосновения. В руке осталась грязная пластина с отверстиями по краю, с выбитым изображением… человека с простёртой рукою? птахи летящей?..
– Это твоё, да? Ты воином был?
Бесплотный молчал.
Она потёрла рукавицей. Нахмурилась. Сняла рукавицу и варежку, чтобы ногтем колупнуть примёрзшую няшу…
И вот тут разглядывать прикрасу враз стало некогда, потому что произошло диво. Тень, прежде еле угадываемая, как бы засветилась изнутри, начала обретать чёткий зрак, даже подобие вещественности. Перед невольницей стоял воин, сотканный живым переливчатым золотом. Молодое лицо, измождённое напряжением битвы, улыбалось, ведь истинно смелому человеку улыбка привычней яростного оскала. Воин держал на руке шлем с витой острой маковкой, с пучком перьев во втулке. И смотрел так, будто сам только что как следует разглядел «зрящую».