«Жалеешь себя, Носочный Мальчик? Ты здорово изгадил жизнь Отем, так что, возможно, Ма была права».
Подали основное блюдо, и Ма с Полом принялись за филе-миньон, а я стал ковырять вилкой жареного цыпленка.
– Ты сегодня такой молчаливый, Уэс, – заметил Пол. – Как у тебя дела?
– Не хочешь ни о чем поговорить?
Моя одинокая, монотонная жизнь – пустой дом, занятия, реабилитация, снова дом – начинала на меня давить. Именно я предложил устроить ужин в честь Дня благодарения в ресторане. Не только потому, что в маленький бостонский дом Ма было трудно втиснуться в инвалидном кресле, но еще и потому, что мне хотелось с кем-то поговорить. Хотелось вернуть в свою жизнь слова.
Хотелось завести долгий, вдумчивый разговор и поддерживать его часами. Хотелось что-то говорить, хотелось, чтобы меня поняли. Или просто посидеть в дружеском молчании.
Ее имя стало ответом на каждый вопрос моего сердца.
Я задвинул эту мысль вглубь сознания вместе с болью, но Пол, обладавший просто сверхъестественным чутьем, снова вытащил ее на поверхность.
– Как дела у Отем? – спросил он. – Уехала в Небраску на День благодарения?
– Не знаю, – ответил я, гоняя еду вилкой по тарелке. – Давно с ней не общался.
«Пятьдесят шесть дней, тринадцать часов и сорок три минуты. Плюс-минус».
– Как жаль, – сказал Пол. – Когда я видел ее на церемонии вручения «Пурпурного сердца», то подумал, что у вас двоих…
– Нет. Она занята. Ей нужно работать над гарвардским проектом.
– Как она восприняла отъезд Коннора? – спросил Пол и тут же покачал головой. – А впрочем, неважно. Как ты переживаешь его отъезд?
– Скучаю, – признался я.
«Это всё равно что лишиться руки или ноги. Потерять часть себя самого. Меня словно еще раз парализовало».
– Скучаешь, после того как он взял и бросил тебя? Выбросил в помойку годы дружбы?
– Всё несколько сложнее, – тихо проговорил я.
– А по-моему, всё предельно просто и прозрачно. На тебя обрушились самые серьезные тяготы, но ты держишься.
Ма ослепительно улыбнулась.
– Вот почему я так тобой горжусь.
– Перестань это повторять, – попросил я, сжимая в кулаке вилку. – Ты говоришь это по сто раз на дню.
– И что? Это же правда. Невзирая ни на что я…
Я отшвырнул вилку, и она, звякнув о тарелку, упала на пол.
Мать потрясенно уставилась на меня.
– Что я такого сказала?
– Ничего, в том-то и проблема, – процедил я, и мой бостонский акцент стал почти так же заметен, как ее собственный. – Хоть раз в жизни ты можешь говорить искренне? Правдиво?
Ма смотрела на меня, как на психа.
