Да в это даже полиция не верит!
И я чувствую свою вину… За то, что хотела его, была с ним, сомневалась в нем. За то, что я сделала ради этого. Мне горестно за двух детей, над которыми измывались, пока они не перестали понимать, что происходит. За то расплавленное, блестящее, изъеденное морскими гадами тело под синей хирургической простыней в городском морге Эдинбурга. За сестру, которая держала меня за руку, когда мы засыпали, и всегда делила со мной боль, кошмары и хрупкую надежду. За нашу бедную, замученную, безумную маму, стоящую на коленях над телом дедушки. Рот перекошен, глаза черные, холодные, спокойные и яростные.
– Что с тобой, Кэт? – спрашивает Росс и качает головой. – Черт, дурацкий вопрос…
– Сегодня очень тяжелый день, – говорю я. Такое чувство, будто утренний разговор о затерянном африканском племени произошел несколько недель назад.
– Прости, что я… – он моргает. – Знаю, это действительно она, только я думал…
В его глазах – надежда. Вряд ли можно так искусно притворяться.
– Это Эл… – я хватаю его за руки, вцепляюсь изо всех сил, но Росс даже не морщится. – Она была…
– Успокойся, все хорошо. Прости меня, прости!
По щекам Росса бегут слезы, и они такие же настоящие и горькие, как мои. Не знаю, кто из нас первым начинает целовать, кто срывает одежду, кто требует, кто отдает. Росс входит в меня прямо на лестнице, и я смотрю на высокий потолок и зелено-золотистый свет, обнимаю Росса, ощущаю его в себе, а в спину и бедра впиваются холодные и твердые ступени.
И я кончаю так сильно, что вскрикиваю. Я забываю.
Куда же мне идти? Росс – все, что у меня осталось.
Я стараюсь быстро пройти мимо «Колкохуна», но тут дверь распахивается, и Анна кричит:
Я замираю и невольно оглядываюсь. Анна плачет, громкие уродливые всхлипы мешают ей говорить.
– Поверить не могу! Неужели она погибла?! Мне очень, очень жаль…
Продавщица порывисто лезет обниматься, и я обнимаю ее в ответ, надеясь, что она отвяжется. Сейчас мне трудно общаться с людьми, принимать соболезнования, отвечать на вопросы. Наконец Анна меня отпускает, шмыгает носом, делает пару глубоких вдохов и утирает залитое слезами лицо. От левого глаза к виску тянутся черные полосы.
– Вчера я была сама не своя от горя, – признается Анна, понизив голос и пристально глядя мне в глаза. – Зато теперь… теперь я знаю, что должна пойти прямиком в полицию!
– Послушайте, я должна! Я обязана сообщить им, как она боялась. Я обязана сообщить им про синяки! Мари сказала, что Эл собиралась уйти от Росса.