Солнце закатывалось, окрашивая небо в роскошный багрянец. Тимур устало прислонился к валуну, наблюдая за преображением грядущего леса. Неподалеку сидел Никита, погруженный в раздумья, флиртующий с каждой затянувшейся затяжкой. В воздухе стоял теплый шарм жаркого августа, наполняющий душу легкой опустошенностью и радостью природной красоты.
Как оказалось, беспочвенные страхи.
Василиса предусмотрительно позаботилась о том, чтобы браслет был переведен в режим ожидания. В результате окончательно успокоился, и смирился с его присутствием на своей руке.
После произошедшего казалось, что второе дыхание открылось. С еще большей четкостью осознал, как ему повезло очутиться именно здесь, у нее. И пускай он не мог планировать свою дальнейшую жизнь, не мог распоряжаться ей, но здесь и сейчас было все хорошо. По-настоящему хорошо. Просыпаясь по утрам, с удовольствием ощущал давно забытое желание улыбнуться. Глупо, наверное, в его положении, но, тем не менее, это было так.
Зато Ваську после этого случая словно подменили. Казалось, она взвешивает каждое свое слово, каждый жест, каждое движение, все больше предпочитая отсиживаться в своей комнате. Она бы там все время проводила, если бы не Лазарев, которому было категорически плевать на ее желание уединиться. Как всегда бесцеремонно залетал к ней и вытаскивал на свет белый, пропуская мимо ушей недовольное ворчание.
Когда Чу была с ними, то старательно держала доброжелательную непроницаемую маску. Вроде такая же как обычно, но Тимур видел… даже нет, не так. Не видел. Чувствовал, что она играет, прикрывается, пытаясь скрыть от посторонних глаз то, что происходит у нее внутри.
Как ни странно Никита этого не замечал. Или не хотел замечать, или не предавал значения, или делал вид, что не придает значения. Не поймешь, тоже любитель конспирации. Но Лазарев волновал мало, а вот что творилось с Василисой? Это вопрос не давал покоя. И чем дольше об этом думал, тем сильнее тянуло где-то под ребрами.
Эти ее грустные взгляды, искусанные губы, отрешенное, задумчивое молчание. И спросить хочется, в чем дело, и чутье подсказывает, что правду все равно не скажет. Но почему-то где-то на уровне подсознания, на уровне того же чутья, казалось, что из-за него. Тот жест на кухне, после ухода пристава, когда подошла сзади и обняла, прижавшись лбом к спине, показал, что ей не все равно. Далеко не все равно. Может, в тот момент она и сама это поняла, и теперь прячется, недоумевая, как такое могло случиться.
Глупые предположения, возможно не имеющие под собой никаких реальных оснований, но от них невольно в груди становилось теплее, и кровь разгонялась в жилах."
"Отъезда Лазарева ждал со смешанными чувствами. С одной стороны, этот гад ни на секунду не давал расслабиться, иногда вызывая практически непреодолимое желание хорошенько вмазать.
