Какое мучительное удовольствие… Я закрыла глаза, затылком ложась на бортик ванны, вернее, на подушечку, которую акушерка успела подложить под голову, бережно убрав мои длинные волосы. Она хотела меня обмыть и намочила под душем мочалку, но муж забрал губку.
– Я сам, – губа дернулась, словно он боролся с бешенством. Ко мне никто не имеет права прикасаться.
Она профессионально улыбнулась и оставила нас наедине.
Эмиль склонился над ванной. Прикосновение губки, от которой пахло клубничным гелем для душа, было настоящим наслаждением после холода и жизни в лесном доме. Бережно, как драгоценную, он обтер меня, смыл пену, сгоняя ладонью со скользкого тела. Отмывал от холода, боли, плена. От собственной вины. Теплая вода приглушала боль.
– Прости. Прости, что не уберег.
Он ткнулся губами в висок. От воды пахло свежестью и клубникой, а от него – холодом и кровью, которую он кое-как стер салфеткой. Ему нужен душ и отдых, но Эмиль целовал меня, задыхаясь из-за отекшего носа. Целовал с упоением от виска до подбородка. Он редко бывает нежным, но ни один мужчина не ласкал меня с такой страстью. Не сексуально жадной, другой. Так целуют от страха разлуки, от желания жить – от счастья. Из-под века выкатилась слеза – он поцеловал и ее. Целовал влажные щеки, закрытые глаза, брови, пока я не обхватила шею и не повернулась к нему.
Наши губы оказались рядом. Обветренные, просоленные от моих слез. Изо рта Эмиля пахло кровью. Судьба тех, кто выходит за таких мужчин. Судьба бандитских жен. Любить, бояться, хоронить мужей… Как будут хоронить женщины тех, кто сегодня был с Эмилем.
– Прости меня, – повторил он, искренне, устало. Словно перед казнью признавался в содеянном. Я по тону поняла, за что извиняется – за те фото.
Наши губы были рядом, в рот проникало его измученное дыхание, касалось губ. Это мука – дышать им, любить и страдать. Снова пошла схватка, и я застонала, запрокинув голову. Эмиль приобнял меня, подложил под затылок ладонь, чтобы я не ударилась. Я не открывала глаз, здесь не на что смотреть. Все, что нужно, я почувствую: теплую воду, руки мужа, поддерживающие меня, и ласковый шепот. Его я ощущала кожей, слышала, как ему больно за меня.
Я повернулась на шепот. Он, как путеводная нить в темноте, вытаскивал меня из царства боли. После каждой схватки, когда казалось, что теряю сознание, я шла на голос и возвращалась к нему. Из-под ресниц смотрела в лицо, искаженное страхом. Эмиль первым коснулся моих губ и наше рваное дыхание сплелось во что-то одно.
Ты зря боишься. Зря волнуешься. В моей жизни было много страданий, но боль, выкручивающую меня сейчас, нельзя с ними сравнивать. Это другое. Это созидание. Я расслабленно лежала в теплой невесомости и его руках, не отвечала на поцелуй, но не отворачивалась. Полностью погрузилась в себя.