Автор
Жена на продаже в таверне на сдачу — где мужчины выбирают себе домохозяек для временного употребления. Спокойная атмосфера таверны переполняется желанием и неуместным шиком, заставляющим героиню задуматься о своем выборе.
И жестокий тиран, и старый вонючий сластолюбец… Вон они как смотрят на меня из толпы, пуская слюни и облизываясь.
Один противный дед протянул руку, норовя похотливо ухватить меня за задницу. Но я яростно рявкнула, щелкнув зубами.
— Нос откушу! — рычу я. —Только тронь, попробуй!
Старик испуганно взвизгнул, отпрыгнул и неуклюже шлепнулся на зад, ругнувшись.
Хохот взлетает над толпой.
— Горячая какая!
Я сопротивляюсь, но меня оттаскивают от мужа, несмотря на мои вопли.
Упираюсь как могу, торможу ногами.
Дождь хлещет по плечам, невероятно холодно.
А меня все тянут и тянут. Ну совсем как корову или овечку за жесткую веревку, петлей затянутую на шее. Я вцепляюсь в нее ногтями, но узел распустить не могу.
Муж мой стоит в толпе зевак. И делает вид, что меня совсем не знает.
Он отворачивает лицо, похохатывает, солидно так перехватывает трубку и рассуждает о погоде.
А от моего перепуганного взгляда отворачивается, словно от бьющего в лицо ледяного ветра.
Рядом стоят его родители.
Почтенный седовласый старик и пожилая женщина с сердитым лицом. Они что-то выговаривают своему сыну, показывая на меня пальцами.
На миг в моем сердце загорается надежда, что им удастся отговорить его от этого постыдного шага.
Я жду, что он все же услышит их слова, совесть в нем проснется. И он заберет меня с этого помоста.
— Ну, я же не животное! Я же живой человек! — кричу я им.
— Какой стыд! — сердито восклицает его мамаша, кутаясь плотнее в шаль.
— Неужели нельзя не кривляться и вести себя смирно и пристойно! — ворчит старик, притворно пряча глазки от людей, словно ему и впрямь стыдно.
Что?!
То есть, они стыдятся за меня, а не за своего непутевого сыночка?!
— Какой стыд! — снова всхлипывает бабка.
— Боюсь, с ее будущим хозяином не удастся договориться, — печально поддакивает ей папаша. — Он не станет нам перечислять ни гроша за ее работу.
— Такая строптивая вряд ли много барышей принесет.
— Так и помрем в бедности, эх… — тянет старик, сокрушаясь.
То есть, они рассчитывали, что я еще и работать на них буду в рабстве?! Семейство пиявок!
—Денег захотели?! О, видит бог, я вам устрою зажиточную старость!
Старики притворяются оскорбленными и напуганными и хнычут, жалуются окружающим на мое жестокосердие.
До меня долетают обрывки слов, обвинения, которые старики кидают в мой адрес.
