Автор
Жена на продаже в таверне на сдачу — где мужчины выбирают себе домохозяек для временного употребления. Спокойная атмосфера таверны переполняется желанием и неуместным шиком, заставляющим героиню задуматься о своем выборе.
— Дай сюда! — рыкнул старик, выхватив у Карла бутыль. И принюхался. — А чем это тут воняет?!
— Так мылом, щелоком и грязью! — радостно ответила я. — Я тут прибиралась, полы мыла, знаете ли…
— Не смей мне врать! — рявкнул старик. — Пахнет вином!
Он грозно наступал, и у меня сердце в пятки ушло. Если он увидит осколки и лужу, он нас точно убьет! Подумает, что ему две бутылки дали за обычную плату. А мы одну разбили. И тогда нам конец!
Но вместо панических воплей «мы все умрем!» я улыбнулась как можно приветливее и храбро шагнула вперед.
— Конечно, вином! Оно же у вас под носом! — я протянула руку и смело вытащила пробку, свернутую из… газетки «Сельская жизнь»?! — Видите? Пробка промокла, вот и пахнет. Ах, славный самогончик! Ядреный! Так и текут слюнки! Не нацедите мне кружечку?!
— Руки прочь! — рыкнул Якобс. Спиртовые пары ударили ему в нос, а оттуда в мозг. Точнее, в то, что от мозга осталось. И папаша Якобс слегка окосел. И даже слегка утратил бдительность и присел от опьянения.
Ворча и изрыгая проклятья, он развернулся, как стойкий оловянный солдатик, и побрел к себе наверх. А я перевела дух и обернулась к Карлу.
У того глаза были по медному пятаку.
— Ка-ка-как ты то сделала?! — только и смог вымолвить он.
— Да мне-то откуда знать! Это не я! — прошипела я.
И мы оба, не сговариваясь, обернулись к печке.
Окорок был там, соблазнительный, свежий, копченый.
Под ним лежал тоненький кусочек хлеба, свежего, с хрустящей корочкой, с ноздреватым белым мякишем.
Ну, я же представляла бутерброд.
Но, кажется, передала шкафу слишком сложный мыслеобраз. Поэтому бутерброд оказался… толстоват.
— Откуда это? — потрясенный, произнес Карл. У него слюнки текли, он жадно принюхивался к еде.
— Шкаф дал, — отрезала я. — Давай попробуем, настоящее ли то! А то мне все кажется, что только снится!
Я решительно пластанула кусок мяса потолще, положила его на хлеб.
— Ешь! — грозно велела я.
Карла два раза упрашивать не пришлось.
Он уселся прямо на кучу поленьев и принялся уписывать лакомство, постанывая от удовольствия.
— Как вкусно! — прошептал он, подняв на меня восторженный взгляд. — Ничего вкуснее никогда не ел!
Тут он вдруг задумался и даже жевать перестал.
— А ведь ел, — сказал он вдруг.
