Хозяйка поместья и жена старшего сына Дайго-самы — Масако-сан — тепло поприветствовала их, вручила каждой из приглашенных подарок — свиток с иероглифом, выведенным каллиграфическим письмом.
Масако-сан показалась Наоми приятной, располагающей к себе женщиной: она была красива, прекрасно умела вести и поддерживать беседу и обладала глубоким, завораживающим голосом. Под ее умелым руководством двенадцать собравшихся за низким столом девушек и женщин обсуждали искусство поэзии и каллиграфии; говорили о том, у каких мастериц стоит заказывать вышивку на кимоно, а какие лишь только испортят дорогую ткань; делились секретами воспитания детей.
Политику, равно как и войну, не обсуждали. Не затронули ни намеком, ни полусловом.
Наоми словно попала в другой мир: в мир ухоженных женщин в изысканных кимоно и с изящными прическами, в мир неторопливых бесед о стихах, в мир ужинов, проходящих под звуки искусной игры на кото.
— Даже немножко совестно иметь сейчас столь цветущий вид, — когда заговорила Како-сан, Наоми напряглась. Девушка молчала большую часть вечера, до той минуты не позволив себе ни одного хоть сколь-нибудь неприемлемого замечания.
— Ведь еще не вышел срок траура по вашему отцу… Ах да, подскажите, убийцы нынче носят траур по тем, кого они убили?
Глаза у Како-сан были зелеными, с мелкими желтыми вкраплениями. И сейчас она пронизывала Наоми своим выразительным взглядом.
Жалобно задрожав, оборвались звуки игры на кото. Женщины замолчали на полуслове, и даже мир за пределами комнаты, казалось, погрузился в вечную тишину. Одиннадцать взглядов были направлены на Наоми, одиннадцать женщин смотрели на нее, не в силах отвернуться и сделать вид, будто они не понимают, что имела ввиду Како-сан.
— Не носят, — Наоми безмятежно улыбнулась и отправила в рот кусочек риса.
Это словно стало сигналом для всех окружающих: вновь зазвучала музыка, и раздались женские голоса, и продолжились обсуждения шелка для кимоно.
Внутри Наоми все клокотало. Она едва заставила себя проглотить рис: больше всего хотелось выплюнуть его на тарелку Како-сан. Сердце стучало так, словно вот-вот готовилось разорвать грудную клетку изнутри, а в ушах шумело от ярости.
Она вспомнила рис, который ела месяцами, свои покрасневшие, огрубевшие руки, тысячи выстиранных повязок, сотни наполненных водою ведер, котлы, в которых варились целебные настойки, горячий пар, что обжигал лицо, тоскливые, одинокие дни, собственное отвращение к новорожденной дочери…
Наоми захотелось встать, опрокинуть стол, втоптать в татами все кушанья, закричать на этих безмятежных, спокойных, сытых женщин, чьи мужья, сыновья, отцы и братья не воевали сейчас.
За столом кроме нее не было ни одной женщины, клан которой был втянут в войну.