Автор
Веселое Новый год приправлено романтикой: теплым платьем-свитером и мягкими бежевыми колготками. Уютный дом родителей с елкой, камином и качалкой создает идеальную атмосферу праздника. Но в этом нет необходимости — вместо этого выбираю кружку глинтвейна и носки-футболки, чтобы сохранить настроение праздника без излишней формализации....
Мы только что занимались сексом, а это гораздо интимнее, чем пройтись без одежды за телефоном.
Я вижу ее внутреннее сопротивление, но в конце концов она его перебарывает, отпускает покрывало и поднимается на ноги. Прикроватная лампа освещает выступ ее лопаток, изгиб спины и упругие ягодицы. От этого вида я испытываю почти эстетическое наслаждение: ее тело безукоризненное, очень женственное, очень сексуальное. На часах почти десять, но уходить никуда не хочется. Мне неожиданно комфортно в этой девичьей спальне: от стоящего на тумбочке диффузора расслабляюще пахнет лавандой, мягкий приглушенный свет не раздражает.
Маша появляется в дверях спальни через пару минут с телефоном в руке, и я вновь не удерживаюсь от разглядывания: ее темные волосы контрастируют с белизной кожи, грудь небольшими розовыми сосками покачивается в такт ее шагам. Ей не удается спрятать смущение, однако, она держится она хорошо: на губах — робкая улыбка, плечи расправлены.
— Ты голоден? Я могу сделать чай.
— Ты очень красивая, — я беру ее за руку, тяну к себе, наклонившись, целую живот.
Неподалеку есть приличное кафе, и еще пару минут назад я думал выйти с ней туда, но мои планы в очередной раз рушатся от острого желания быть в ней и обнаружившейся зависимости от ее стонов. Даже Рита, самая главная женщина в моей жизни, на которой я собирался жениться, не вызывала во мне настолько сильного отклика, хотя наш секс был прекрасен во всех отношениях.
Я обхватываю ее бедра, заставляю сесть к себе на колени. Знаю, что она готова — скрывать возбуждение Маша совсем не умеет: впивается пальцами мне в плечи, извивается, дышит часто и тяжело.
Я надеваю презерватив, направляю член в нее, придерживаю ягодицы, давая ей возможность самой опуститься. Внутри нее жарко, туго, скользко. Быть медленным и осторожным не получается, и уже спустя минуту я трахаю ее так, как требуют мозги и тело. Максимум шлепков кожи, максимум ее вскриков, много, очень много моего имени. Последнее ей особенно удается, потому что никто не произносил его так одновременно порочно и нежно.
