На суде над маньяком, убившим шести женщин, судья и народные заседатели – представительницы прекрасного пола. Казалось бы, справедливый приговор неизбежен, но в душах трёх женщин пробуждается сомнение. Между долгом и сочувствием разворачивается драматичная борьба, способная изменить ход...
– Раз ты мне не веришь, то я и говорить ничего не буду! Иди, целуйся со своим Шевелевым, и его шлюху тоже поцеловать не забудь!
Прежде чем Надежда Георгиевна успела что-то сказать, Аня развернулась и скрылась в комнате.
Только заведя машину и тронувшись с места, Наташа подумала: куда бы поехать? Логичнее всего домой, ужинать и спать, но у Наташи были сильные сомнения, что после того, как узнала, что придется быть судьей в деле со смертной казнью, она заснет спокойно. Родители были бы ей рады, но Наташа в последние годы заставила их сильно поволноваться, поэтому теперь лучше к ним приходить только с приятными новостями.
На работу! Там она или увидится с Глущенко, и остальные мысли улетучатся, или поможет дежурной смене. Любимое дело – лучшее средство от тягостных мыслей, а сегодня дежурит Аркадий Леонидович, он с удовольствием даст ей оперировать, а если не случится вдруг ни одного экстренного случая, то сунет пачку историй – эпикризы писать.
Наташа столкнулась с Альбертом Владимировичем на пороге комнаты дежурного хирурга. Он шел, как всегда, быстро и тормозить перед ненавистной аспиранткой не стал. Наташе даже на секунду показалось, что он хотел захлопнуть дверь перед ее носом, но она все-таки вошла.
– Лицо болит, – сказал Глущенко Аркадию Леонидовичу, энергично потирая лоб.
– Что так?
– Да онколога замещаю, улыбаюсь пациентам, вот лицо с непривычки и болит.
Аркадий Леонидович сочувственно покачал головой:
– Тяжело тебе. О, здравствуй, Наташенька!
Наташа поздоровалась и сказала, что хочет поработать.
– Девочка, а ты песочницу не перепутала? – схамил Глущенко.
Наставник попытался сгладить ситуацию:
– Альберт, ну зачем ты так? Надо быть добрее. Еще Лев Толстой говорил, что мы любим людей не за то добро, что они нам делают, а за то добро, что им делаем мы.
– Не знаю, я вообще не люблю людей, ни за то, ни за это. А цитата не точная. Чтоб не соврать, в библиотеке посмотри.
– Сейчас, разбежался. Наташенька, не обращай внимания на этот гибрид Печорина и Пирогова. Пусть он уматывает в операционную, а мы с тобой сядем уютненько, попишем эпикризики, кофейку попьем…
– Счастливо оставаться, – буркнул Глущенко и был таков.
Писать истории никто не любит, но Наташа понимала, что это необходимо. Кроме того, существовало негласное правило – чем больше писанины взял на себя молодой специалист, тем больше у него шансов встать у операционного стола и тем быстрее ему дадут оперировать самостоятельно.
