Валерий держит Ирину в своих объятиях, затягиваясь тлеющими сигаретами. Медленный дым поднимается к потолку, заставляя их молчать и замедлять каждое движение, как будто время приостановилось. Ирина чувствует не только его страсть, но и его нерешительность перед новыми днями после сексуальных моментов....
Мстить – да, плясать на костях – нет. Я мог бы простить ей много, потому что она защищала свое гнездо и была вправе ненавидеть мою маму. Выкинула ее из прекрасной квартиры и из Москвы вообще? Ладно, допустим. Боль от измены мужа ужасна. Захлопнула перед ней двери всех издательств? Жестоко, но мама родила меня от ее законного супруга. Вынудила уйти с любимой работы? Уже лишнее, но, сделав над собой усилие, можно простить и это. Но организовывать публичную травлю – это уже перебор. К счастью, наше ханжеское общественное сознание побоялось раздувать тему свободной любви и супружеской неверности в контексте героя революции.
Надежда Георгиевна догадалась, что речь идет о Павле Дмитриевиче, и теперь всматривалась в Грайворонского. Как она раньше не замечала, что у него такие же точно льдистые глаза, как у Димы, только без ярко выраженного темного ободка, и отцовская ямочка на подбородке? Он кажется хлипким, но это из-за дурацких шмоток, надежно маскирующих мускулистую фигуру.
– Если бы папа хоть немного позаботился о нас! – продолжал Василий. – Хотя бы признал меня сыном и дал свою фамилию, чтобы мне не пришлось каждый раз теряться, когда спрашивают, не родственник ли я великому Ивану Ильичу! Если бы высылал алименты, и нам с мамой не приходилось вечерами мыть полы в библиотеке, чтобы получить жалкие полставки уборщицы!
– Я вам сочувствую, Василий Иванович.
Он отмахнулся от ее слов и заговорил дальше:
– Прошло совсем немного времени, как всесильный член правительства дал дуба, а мой отец добился внушительных успехов. Ничто не мешало теперь ему переиграть все назад и вернуть маме все ее регалии, но он, видимо, совсем забыл про нас за важными делами.
