Автор
В 1994 году в Санкт-Петербурге исчезают владельцы проданных квартир в центре города. Милиция бессильна — нет состава преступления. Романист раскрывает загадочную схему, где старые законы становятся орудием преступления, а жилье оборачивается смертельной ловушкой для своих хозяев.
Студент посмотрел на старшего по хате, немного подумал и сказал:
— В изоляторе караул менялся каждый вечер, и корешам повезло — начкар попался молодой, неопытный. Обоих залётчиков особо не шмонали и определили в одну хату.
— А здесь конвой по утрам меняется, — сообщил Боксёрчик, сел удобней и приготовился слушать дальше. Начиналось самое интересное…
— Одно крыло тюрьмы занимала гарнизонная комендатура. Там и оформили пацанов — документы, ремни, шнурки на стол.
Камера питерского изолятора понимающе заулыбалась. Как всё знакомо до боли… Былинник продолжил:"
"— Под конвоем пересекли небольшой тюремный двор с глухими бетонными стенами, два этажа наверх по металлической лестнице и в двухместную камеру для офицеров, — на прежнего узника дрезденской гаупвахты нахлынули воспоминания армейской молодости. Бывший прапорщик ходил по камере слева направо и размахивал руками, останавливаясь у стен, умывальника и параши. — Туалет в конце коридора и только под конвоем три раза в день. Стены и потолок в камере бетонные, выкрашенные в серый цвет. Стол и две лавки забетонированы так, что сидеть невозможно — затекают ноги и руки. Напротив стола на цепях две откидные немецкие кровати из металлических рам, к ним каждый вечер перед отбоем выдавались деревянные щиты из досок разной толщины, которые назывались «макинтошами». Ночь поспишь, утром бока болят и спина отваливается…
Рассказчик остановился посредине сцены, перевёл дух и взглянул на зрителей. Сева осмотрел зелёные стены своей камеры и провёл рукой по ровному настилу нар — курорт… Камера ИВС молчала, представив суровые условия дрезденского следственного изолятора. После театральной паузы старший отвлёкся от родных стен.
— Слушаем дальше, Студент.
— Курить запрещено. — Взгляд некурящего остановился на оставшихся двух пачках «Мальборо» на подоконнике. По ряду зрителей пронёсся лёгкий вздох и выдох. Хреново без курева… Кантемиров ткнул пальцем на обёртку под нарами. — Любой мусор в камере — дополнительно сутки. Отказ от выполнения требований и приказов конвойных и начальника караула — ещё сутки. Караул обычно набирали из азиатов и очень злых на свою службу собачью. Чуть зазевался — получи прикладом в спину…
— Вот суки, военные, — Сева не выдержал и перебил былинника: — У нас в Котласе, на «четвёрке» и то легче было. Хотя на вышках тоже одни узбеки стояли. «Моя — твоя не понимай».
