Автор
Пятнадцать дней — вот сколько выстояло поселение из десятков миллионов человек, когда свет вырубили. Успехом всё это считают жителями только до тех пор, пока они не осознают, насколько быстро город трансформируется в арену битвы за жизнь и силы. В каждой двери — инстинкт самосохранения, каждое движение соседа — риск биться с другими за остатки необходимых ресурсов. Осталось ли время на планомерное изгнание, или уже слишком поздно задумываться о спасении?...
И Кострома побежала вперёд, туда, где за изгибами дороги скрылся хвост нашей колонны беженцев.
Больше нападений не было. И, скорее всего, только потому что «пушистики» двигались слишком медленно. Они даже в атакующий рывок кидались как-то с достоинством. А «богомолы» любили ночь и не любили яркий свет. Хотя, как показало ночное сражение, адаптироваться к нему они могли. Просто в первый момент теряли ориентацию.
А ещё мне всё больше и больше казалось, что раз они ночные хищники, то и на глаза не должны слишком полагаться.
Вот только был в этой картине один момент, который меня смущал… Когда я врубал ревун в лагере, почти все «богомолы» на него реагировали! Хотя лично я был уверен, что слух не может быть у них основным способом восприятия.
За консультацией решил обратиться к Дунаю.
— Дунай! — чуть сместившись внутри отряда, я отыскал здоровяка.
— Ну были там, как у крокодилов, вмятины… — кивнул тот. — А ты это к чему?
— Да вот стало интересно, какой у «богомолов» слух… — пояснил я.
— Скорее всего, весьма хреновый… — задумался Дунай. — Я у многих животных видел слуховые органы, и так тебе скажу: у «богомолов» всё устроено так, будто природа им специально фильтры на уши наложила.
— Значит, слышат они плохо? — уточнил я.
— Как сквозь вату, — кивнул Дунай.
— А нюх у них какой? — поинтересовался я.
— Нюх нормальный. Носопырка на башке — вполне себе! — кивнул здоровяк.
— Получается, нюх — это их основной орган? — спросил я.
— Ну да, получается… Глаза у них странные, — кивнул Дунай.
— А я бы не стал так утверждать! — неожиданно возразил идущий рядом Сочинец, передёрнув плечами. — Когда меня ночью сожрали, эта синяя тварь меня видела. И смотрела она прямо на меня. И когда ты свет врубил, первой зверюге точно больно было.
— Ну одна пара глаз там почти нерабочая! — не согласился Дунай. — Слишком мутные они…
— Это если воспринимать зрение как у нас, у людей, — возразил Сочинец. — А что, если у него вторая пара глаз отвечает за другие спектры? Например, тепловое излучение? Костров они боялись очень. Старались лишний раз не трогать. Помнишь? И вспышка из прожектора Вано тоже по какому-то зрению так влепила, что «богомол» от боли орал.
— Ты в этом уверен? — уточнил я.
